— Ты всерьёз сейчас про дарственную? — Татьяна замерла с ножом над луковицей, глядя не на доску, а на мужа. — Или это шутка такая, юбилейная? Мол, два года прожили, пора и честь знать?
Антон стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то в район плинтуса. Он всегда так делал, когда готовился сказать гадость — избегал прямого взгляда, будто разглядывал на полу спасительную инструкцию. Татьяна знала эту его манеру. Сейчас он начнет мять рукав футболки, потом глубоко вздохнёт, словно ему не квартиру подавай, а воздух из лёгких выдавливают, и лишь потом ответит.
Он так и сделал: помял, вздохнул, ответил:
— Это не шутка, Тань. Просто пойми: пока квартира только на тебе, я тут вроде гостя. У каждого мужика должен быть свой угол. Не просто прописка, а чтобы по документам — моё. Иначе какая же я глава семьи?
— Глава семьи, — она хмыкнула, возвращаясь к луку, потому что если она сейчас не займёт руки, то запустит этой луковицей ему в голову. — Глава семьи, который забыл оплатить квитанцию за свет в прошлом месяце, потому что «увлёкся стримом». У тебя приоритеты — сначала танчики, потом всё остальное. С каких это пор ты стал главой, напомни?
Он обиженно засопел, прошлёпал босыми ногами по линолеуму и сел за кухонный стол, подперев кулаком небритую щёку. В раскрытом ноутбуке на паузе стояла его любимая игра, разноцветные пиксели застыли в ожидании его возвращения.
— Тань, ну хватит. Я серьёзно говорю. Мы два года живём, всё вроде нормально, но каждый раз, когда мы спорим, ты можешь сказать: «Это моя квартира, не нравится — выметайся». И это… унижает.
— А ты не доводи до того, чтобы я это говорила, — она ссыпала нарезанный лук на сковороду, масло зашипело, и на кухне поплыл густой запах жареного. — Ты сначала начни вести себя как человек, которому можно доверить хоть что-то, кроме сборки конструктора на стриме. Ты мусор вчера вынес?
— Нет…
— А позавчера?
— Тань…
— Вот и поговорили. Право на жилплощадь, Антош, оно как зарплата. Сначала аванс в виде вынесенного мусора, потом можно и о премии в виде доли в недвижимости подумать.
Он вскочил, стул проехался по полу с отвратительным скрипом. Татьяна поморщилась, но не обернулась. Она знала этот спектакль наизусть. Сейчас будет акт второй — «оскорблённое достоинство».
— Ты специально всё переводишь в шутку! — его голос зазвенел. — Я к тебе с душой, с открытым сердцем, а ты меня носом в мелочи тычешь. Мусор, свет, посуда… Это всё быт! А я про основу, про фундамент! Если у нас настоящее чувство, то какая разница, на кого бумажка оформлена? Давай перепишем пополам, чтобы было честно. Чтобы мы были по-настоящему вместе.
Она выключила плиту, развернулась и вытерла руки о вафельное полотенце с петухами — подарок его матери, между прочим. Каждый раз, вытирая руки об этих ярких, вышитых крестом безвкусных птиц, она вспоминала Аллу Борисовну и её «бескорыстные» советы.
— Антош, открой первый попавшийся юридический форум, — спокойно, чуть устало заговорила она, прислоняясь к столешнице. — Любая сделка с жильём между супругами — это бомба замедленного действия. Сегодня любовь-морковь, а завтра твоя мама найдёт тебе более выгодную партию, которой не жалко отписать квартиру в пользу её драгоценного мальчика. И что я буду делать? Поеду к маме в двушку, ютиться на диванчике? Спасибо, я наелась такой перспективы ещё до тебя.
— При чём тут моя мама?! — Антон всплеснул руками. — Ты всегда её приплетаешь! Она к тебе со всей душой!
— Со всей душой она только интересуется, когда мы родим ей внука и когда я перестану «мучить сыночка эгоизмом». Эта фраза, кстати, из её вчерашнего монолога. Очень душевно вышло. Прямо бальзам на сердце.
Разговор прервался звонком домофона. Таня подошла к трубке.
— Да?
— Танечка, открывай, это я, — голос Аллы Борисовны бодрым фальцетом ворвался в прихожую. — Еле дотащилась, сумки тяжёлые, тут вам гостинцы.
Таня нажала кнопку, многозначительно посмотрела на мужа и демонстративно отправилась ставить чайник. Вот и всё. Доигрались. Спектакль переходит в третий, самый грязный акт — «тяжёлая артиллерия».
Антонова мать вплыла в квартиру, как атомный ледокол в портовую акваторию — неспешно, величественно и сметая всё на своём пути. В одной руке пакет с кабачками и помидорами, во второй — запотевшая трёхлитровая банка с компотом. С порога оглядела кухню, оценила напряжённые лица, вздохнула с видом мученицы, которая уже полвека тащит на себе груз чужих семейных проблем.
— Ну, чего застыли-то? — пропела она, выгружая банки на стол. — Я пока поднималась, лифтёра встретила, говорит, вы опять мусоропровод забили картофельными очистками. Антоша, это же ты, золотко, да? Вечно спешишь, всё мимо ведра кидаешь. Танюша, ты бы последила за ним, что ли, всё-таки ты хозяйка.
— Я следю, Алла Борисовна, — отозвалась Таня, доставая чашки. — У меня просто методы педагогические такие: не вынес мусор — не получил половину квартиры.
Алла Борисовна застыла с банкой в руке, переводя взгляд с невестки на сжавшегося Антона.
— Ах, вот оно что. Явился уже на исповедь, да, сыночек? Эх, Антоша, ну кто ж так дела-то решает? — она укоризненно покачала головой и ласково, по-хозяйски погладила Таню по плечу, от чего та внутренне сжалась. — Танечка, милая моя, не сердись на дурака. Он же у меня бесхитростный, простой, как полено. Что на уме, то и на языке. Хочет как лучше, а выходит как всегда.
— Так «как лучше» — это забрать чужое? — Таня скинула её руку с плеча легким движением, будто перчатку сбросила. — Интересная философия.
— Ну почему же чужое? — Алла Борисовна уселась на табурет, поджав губы, и водрузила на стол пухлые руки в золотых кольцах. — Вы семья, всё общее. Антон прав, мужик должен чувствовать себя хозяином. А что ты сидишь, как на пороховой бочке, боишься, что он тебя выгонит? Это ты его не любишь, значит, раз боишься.
— Я боюсь не его, — Таня разлила кипяток, стараясь не расплескать, хотя руки уже тряслись. — Я боюсь обстоятельств, которые могут сложиться помимо его воли. Допустим, влезет в кредит. Или вы его надоумите квартиру продать, чтобы вложиться в «надёжный бизнес» вашего родственника. И всё — привет, Таня свободна, как ветер.
— Ты оскорбляешь моего сына подозрениями в том, чего он не совершал! — парировала свекровь. — Ты замужем за ним, а сама сидишь с протянутой рукой на своём сундуке с золотом. Ты посмотри на себя: что ты ему дала? Он у тебя нищий принц, даже без угла. Каждый раз, когда вы цапаетесь, он должен думать: «А не попросят ли меня на выход?».
Антон стоял столбом и слушал. В его взгляде читалась смесь вины и упрямства. Было видно, что этот текст он репетировал с мамой не один час. Все эти фразы про «сундук» и «протянутую руку» — это явно не его лексикон. Его — только сопение в две дырки и потупленный взгляд.
— Алла Борисовна, давайте начистоту, — Таня перестала ходить вокруг стола и села напротив. — Квартира досталась мне от бабушки, когда никакого Антона в моей жизни ещё и в проекте не было. Я в неё вложила ремонт, нервы и пять лет работы без выходных. Я её люблю. Это единственное место, где я чувствую себя в безопасности. А вы предлагаете мне разорвать эту безопасность пополам просто потому, что вашему взрослому мальчику накапали в уши про «мужское самолюбие»?
— Просто? — взвилась свекровь. — Это брак, Танечка! Самопожертвование! А ты как кремень. Думаешь, если квартира на тебе, так ты королева, а он — грязь под ногами?
— Нет, это вы думаете, что я должна пожертвовать всем, чтобы доказать свою любовь, — тихо, почти шёпотом ответила Таня. — А он что пожертвует? Своим комфортным диваном?
Антон наконец-то отмер. Подошёл к столу, грохнул кулаком по столешнице так, что ложки жалобно звякнули.
— Хватит! Обе заткнулись! — заорал он срывающимся фальцетом. — Таня, я устал. Ты слышишь? Устал чувствовать себя приживалой. Ты каждый день меня этим долбишь. «Моя плита», «моя стиралка», «моя квартира». А где во всём этом «наше»? Где мы?
— Мы — это ты, я и компот твоей мамы, — Таня кивнула на банку. — Только компот этот почему-то скиснет, пока мы спорим.
— Я требую, чтобы ты переписала квартиру, — тихо, но очень внятно произнёс Антон. — Не пополам. Полностью на меня. Временно. Чтобы я поверил. Чтобы я понял, что это наш дом, и ты не боишься. Через месяц перепишем пополам, честно. Это вопрос доверия. Покажи, что доверяешь.
Тане показалось, что пол под ней качнулся. Такого она не ожидала даже от них. Это был уже не шантаж, это была игра в открытую, настолько циничная, что дух захватывало. Переписать всё на него. «Временно». В чём подвох? Ах да, ни в чём, просто её сразу выкинут на улицу после этой «проверки на вшивость».
— То есть ты хочешь, чтобы я прыгнула с крыши в твои объятия, но сначала скинула тебе свой парашют? — она рассмеялась сухим, лающим смехом. — Отлично придумано. Мама научила?
— При чём тут мама?! — снова завёлся он, но осёкся, наткнувшись на её потемневшие, абсолютно чёрные от расширившихся зрачков глаза.
Таня встала. Медленно, стараясь не делать резких движений, открыла верхний ящик кухонного гарнитура и вытащила оттуда тонкую синюю папку, перевязанную резинкой для денег. Бросила её на стол перед мужем и свекровью.
— Что это? — насторожилась Алла Борисовна.
— Свидетельство на собственность, договор купли-продажи, техпаспорт, — перечислила Таня будничным тоном. — Всё, что касается квартиры.
Антон просиял было, потянулся к папке, но Таня накрыла её ладонью, прихлопнув, как муху.
— Не спеши. Там не хватает одной маленькой бумажки.
— Какой? — выдохнул он.
— Заявления на развод. Но это мы сейчас исправим.
Она взяла телефон, положила палец на сканер и вошла в браузер. Алла Борисовна начала багроветь, Антон замер с открытым ртом.
— Ты чего удумала, дура?! — свекровь попыталась встать, но её пышные бока застряли между табуретом и столом.
— Я удумала, Алла Борисовна, сэкономить вам время, — не поднимая головы, ответила Таня. — Вы правы, мужик должен чувствовать себя хозяином. Поэтому сейчас мы быстренько скачаем бланк, Антоша начнёт самостоятельную жизнь хозяина на съёмной квартире, а я останусь тут. Одна. В своём сундуке, как вы изволили выразиться.
— Тань, ты не сделаешь этого! — Антон схватил её за запястье. Хватка была сильная, пальцы впились в кость. — Ты просто истеричка. Успокойся.
— Антон, убери руку, — голос её прозвучал металлически. — Или я сейчас вызываю полицию, а ты маме своей будешь объяснять, откуда у тебя привод.
Он отдёрнул руку, как от огня. Его взгляд заметался, наткнулся на мать, ища поддержки. Но Алла Борисовна и сама опешила — такого напора от всегда тихой и «домашней» невестки она не ожидала. Ей казалось, что девочка сломается, поплачет и подпишет бумаги.
Таня тем временем, чётко попадая по буквам, заполняла заявление прямо на сайте госуслуг. Она не давала себе ни секунды промедления, понимая, что как только остановится — разреветься, и они дожмут её. Она дойдёт до конца.
— Ты пожалеешь, — просипел Антон. — Ты без меня пропадёшь. Кому ты нужна в свои тридцать два с хвостиком, со своим скверным характером?
— Мне нужна я, Антош, — ответила она, нажимая кнопку «Отправить». — Мне очень сильно нужна я сама. А ты, прости, оказался лишней деталью в этом механизме. Запасным колесом, которое почему-то решает, что оно руль.
Свекровь поджала губы, встала, наконец-то высвободившись из-за стола, и одёрнула блузку. В её глазах читалось презрение пополам с шоком.
— Ну и катись, — бросила она. — Антоша, одевайся, мы уходим. Только давай сначала соберём всё, что ты покупал в этот дом.
— Что он покупал? — Таня усмехнулась, открывая приложение «Заметки» на телефоне. — Пожалуйста. Чайник электрический — мой, куплен в «Эльдорадо» два года назад, чек есть. Ноутбук — его, даже не претендую. Тапочки — его. Шнурки от моих кроссовок — если хочет, пусть забирает. Шкаф в прихожей — покупали вместе, но полку я сама прикручивала, так что можем разобрать пополам, если ему доски нужны. Сковородка с тефлоном — моя, царапину от его яичницы я ему дарить не буду, пусть памятью останется.
Она тараторила это всё, глядя в заметки, и Антон застыл, уничтоженный не столько самим разводом, сколько этой бухгалтерской точностью. Она, оказывается, всё это время вела учёт. Не квартиры — нет, квартира была незыблема. Она вела учёт быта, их общей жизни, которая рассыпалась на дебет и кредит.
— Ты ненормальная, — прошептал он, пятясь в коридор.
— Согласна, — кивнула она, наконец-то отрывая взгляд от телефона. — Ненормально любить себя чуть больше, чем человека, который тебя предаёт. Это называется инстинкт самосохранения. Вам пора. Ключи оставь на тумбочке.
Антон начал судорожно запихивать ноутбук в рюкзак, забыв зарядку, та осталась висеть, болтаясь из розетки. Алла Борисовна уже стояла в дверях, величественно игнорируя Татьяну, как если бы та вдруг стала невидимкой.
— Ты ещё вспомнишь этот день, — бросила свекровь с порога. — Приползёшь на коленях.
— Обязательно, — пообещала Таня. — Приползу, если за дверью будет потоп, а у вас будет лодка. Но судя по всему, вы и свою-то шлюпку уже перегрузили.
Дверь захлопнулась. Звякнули ключи, оставленные на тумбочке. В коридоре повисла тишина, которую нарушал только гул убегающего вниз лифта. Таня медленно сползла по стене на корточки, обхватила колени руками и зажмурилась. В ушах стоял шум, словно она вынырнула из-под воды. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас накатят слёзы, она знала это. Но вместе с горечью и липким страхом одиночества она вдруг ощутила на плечах невесомую, почти неощутимую ткань. Это была свобода. Холодная, жёсткая, как новая простыня, которой она сейчас застелит их общую кровать в последний раз. Нет, не их общую. Свою кровать.
Она встала, прошла на кухню, взяла тяжёлую трёхлитровую банку с компотом, которую так и не открыли, и понесла её к мусорному ведру. Но в последний момент остановилась. Зачем добру пропадать? Компот был вишнёвый, густой, бабушка её когда-то варила точно такой же. Алла Борисовна тут ни при чём. Компот ни в чём не виноват.
Она аккуратно поставила банку в холодильник, закрыла дверцу и посмотрела на чистое, без единого намёка на чужое присутствие, отражение в чёрном стекле микроволновки. С годовщиной, Танюш, — сказала она сама себе одними губами. — Ты сделала всё правильно.
Конец.
— Ты занимаешь мою жилплощадь, поэтому с тебя арендная плата! — Заявила свекровь невестке.