Василий открыл холодильник и несколько секунд смотрел на пустые, непривычно чистые полки, словно ожидал, что кастрюли с супом и контейнеры с котлетами появятся сами, если достаточно долго не закрывать дверцу. Внизу сиротливо лежала половинка засохшего лимона, на боковой полке стояла банка горчицы, а в ящике для овощей обнаружилась одна сморщенная морковь, которую даже голод не превращал в еду.
Он выругался и попытался вспомнить, какое сегодня число. Последнюю неделю Василий почти не появлялся дома: после работы встречался со Светланой, водил её по ресторанам, снимал номер в гостинице и возвращался только переодеться. Люба находилась в больнице, Марина жила своей жизнью, а значит, никто не мешал ему наслаждаться неожиданной свободой.
На кухню вошла дочь. Она тоже открыла холодильник, хотя прекрасно видела, что отец только что изучил его содержимое, и недовольно поморщилась.
— Когда мать вернётся? Есть совсем нечего.
— Возьми и приготовь, — огрызнулся Василий. — Не маленькая.
Марина посмотрела на длинные ногти с блестящим покрытием так, будто отец предложил ей голыми руками разгрузить вагон угля.
— Ещё чего. Я маникюр вчера сделала. Дай денег, закажу пиццу.
— Денег нет.
— Как это нет?
— Обыкновенно. Потратил.
Василий не собирался уточнять, что почти вся свободная сумма ушла на комплект с изумрудами для Светланы. Подарок любовница приняла благосклонно, позволила надеть серьги прямо в ресторане, а потом сообщила, что кольцо придётся уменьшить. Ему пришлось оплатить и переделку, и гостиницу, и ужин, после чего на карте осталось столько, что до зарплаты требовалось проявить невиданную прежде хозяйственность.
— Свари макароны, — предложил он.
— Где они лежат?
Марина скептически приподняла бровь.
Василий раздражённо распахнул верхний шкафчик. Там обнаружились чашки, упаковки специй и какие-то крупы в одинаковых банках, которые Люба почему-то не подписала. Во втором стояли тарелки, в третьем — лекарства, салфетки и запасные губки для посуды. Он никогда не интересовался расположением вещей в собственной квартире, поскольку всё необходимое появлялось перед ним вовремя и будто само собой.
Теперь дом словно перестал подчиняться привычным законам.
В раковине громоздилась посуда за несколько дней, в прихожей засохли следы от обуви, комнатные цветы поникли, а в шкафу оставалась последняя чистая рубашка. Марина объявила, что стиральной машиной пользоваться не умеет, и добавила: мать всё равно скоро вернётся, незачем портить вещи неправильным режимом. Василий тоже не хотел разбираться в кнопках, порошках и температуре воды.
Он впервые почувствовал, сколько незаметной работы ежедневно выполняла Люба. Открывая шкаф, Василий находил выглаженные рубашки; возвращаясь домой, видел чистый пол и горячий ужин; утром получал свежий завтрак, даже если накануне оскорблял жену за недосоленное пюре. Всё это казалось естественным фоном жизни, который не требовал ни благодарности, ни участия.
Теперь фон исчез, оставив после себя грязь, голод и растерянность.
— Позвони матери, — приказал он дочери. — Узнай, когда её выпишут.
Марина вспыхнула и отвернулась. После того, что она наговорила матери на кухне, звонить было страшно. Первые дни девушка убеждала себя, что Люба остынет, вернётся и снова начнёт заниматься домом, однако время шло, а мать не появлялась. Вместе с раздражением росло неприятное чувство, слишком похожее на стыд.
— Тебе надо, ты и звони.
Василий снова выругался, достал телефон и набрал номер жены. Вместо гудков услышал короткий сигнал. Повторил попытку через несколько минут, затем ещё раз, но результат не изменился.
— Она что, заблокировала меня?
Открытие показалось почти оскорбительным. Люба никогда не отключала телефон, даже когда он звонил среди ночи и требовал найти документы, приготовить еду или срочно перевести деньги. Она могла расстроиться, заплакать, замолчать, однако всегда оставалась доступной.
Василий не понимал, зачем жена вдруг начала изображать характер. До недавнего утра всё было устроено удобно: он жил как хотел, Люба вела хозяйство и не задавала лишних вопросов. Светлана, конечно, увлекла его сильнее прежних женщин. Умная, ухоженная, весёлая, она умела слушать и восхищаться, не жаловалась на давление и не ходила по квартире в старом халате.
При этом уходить к ней Василий не собирался. У Светланы были муж, дети и собственная налаженная жизнь, разрушать которую ради любовника она не планировала. Их обоих устраивали встречи без обязательств, дорогие подарки и красивые слова. Люба же оставалась надёжным тылом: готовила, стирала, следила за домом и терпела его настроение.
Только теперь надёжного тыла не было.
Василий снова посмотрел на пустой холодильник и вытащил из нижнего шкафа кастрюлю. Повертел её в руках, заглянул внутрь и задумался.
— Сначала воду налить, наверное.
Марина недоверчиво посмотрела на отца.
— Ты меня спрашиваешь?
— В интернете посмотрю.
После нескольких минут поисков он обнаружил на дальней полке пачку макарон. Срок годности ещё не закончился, и это показалось почти удачей. Василий высыпал спиральки в едва закипевшую воду, не измеряя количество, накрыл крышкой и ушёл смотреть телевизор. Когда из кухни потянуло крахмальным запахом, оказалось, что вода выкипела, а макароны превратились в густую слипшуюся массу.
Интернет сообщил, что готовое блюдо следует откинуть на дуршлаг. Где находился этот загадочный предмет, Василий не представлял. После долгих поисков он нашёл пластиковую миску с отверстиями, вывалил туда разваренную кашу, облил холодной водой и только потом вспомнил про соль.
Марина посмотрела на результат и решительно отодвинула тарелку.
— Я такое есть не буду.
— Голодная посидишь — съешь.
— Лучше у подруги поужинаю.
— Вот и иди.
Сам Василий заставил себя проглотить несколько ложек, но безвкусная скользкая масса застревала в горле. Он вспомнил Любины макароны — рассыпчатые, с маслом, иногда с обжаренным луком или мясной подливой — и разозлился ещё сильнее, словно жена специально отсутствовала, чтобы доказать собственную незаменимость.
Вечером домой вернулся Павел. Сын отсутствовал почти неделю: познакомился с девушкой и проводил у неё всё свободное время. Переступив порог, он сразу заметил грязные следы в прихожей, почувствовал запах немытой посуды и остановился возле кухни, где отец с трудом жевал собственное кулинарное произведение, а Марина мрачно смотрела на остывшие макароны.
— Что здесь произошло? Где мама?
— В больнице, — буркнул Василий.
Павел нахмурился.
— В какой больнице? Что с ней?
Марина резко поднялась. Накопившиеся голод, стыд и раздражение требовали выхода, поэтому виноватым она охотно назначила отца.
— Наш папенька ударил мать по лицу. Она потеряла сознание, пришлось вызывать скорую.
Василий перестал жевать и бросил на дочь предупреждающий взгляд.
— Ты поднял на неё руку?
Павел шагнул к отцу. Он был выше Василия почти на голову, широкоплечий и крепкий, пошёл телосложением в родню матери. Раньше отец гордился взрослым сыном, теперь же впервые подумал, что эта сила может обернуться против него.
— Получила, потому что заслужила, — произнёс он, стараясь сохранить уверенность.
Павел приблизился ещё на шаг.
— За что можно ударить женщину, с которой прожил тридцать лет?
— Не твоё дело. Мы сами разберёмся.
— Вы уже разобрались. Она в больнице, а вы неделю не знаете, что поесть.
Сын обвёл взглядом кухню, и на его лице появилось откровенное презрение.
— Я сегодня звонил тёте Наташе. Она сказала, что мать выписали несколько дней назад. Вы вообще уверены, что она до сих пор в больнице?
Марина побледнела.
— Как выписали?
— Обыкновенно. Врачи лечат, потом отпускают. Где она сейчас?
Никто не ответил.
Павел посмотрел сначала на сестру, затем на отца.
— И давно вы с ней разговаривали?
— Я пытался дозвониться, — мрачно произнёс Василий. — Она заблокировала мой номер.
— Значит, за неделю ты вспомнил о жене только тогда, когда закончилась еда?
— Не разговаривай со мной таким тоном.
— А каким тоном разговаривать с мужчиной, который ударил мою мать и даже не поинтересовался, куда она ушла после больницы?
Василий отвёл глаза. До этого момента он действительно не рассматривал возможность, что Люба не вернётся. Куда ей идти? Родителей давно нет, близких подруг он не помнил, отдельного жилья тоже не было. Жена казалась настолько привязанной к дому и семье, что её отсутствие воспринималось временной неприятностью.
— Вернётся, — усмехнулся он. — Куда она денется? Да и кому она нужна?
Павел ударил кулаком по стене. Посуда на полке звякнула, Марина испуганно отступила, а Василий впервые замолчал.
— Плохо ты знаешь маму.
Сын развернулся и вышел из квартиры. Оставаться было опасно: ещё несколько слов отца, и Павел действительно мог его ударить. Он не знал всех подробностей, однако прекрасно понимал, что тихая и терпеливая мать не могла довести ситуацию до насилия. Виновник сидел на кухне и продолжал изображать хозяина жизни, хотя без жены не сумел даже сварить макароны.
Павел
Утром я проснулся в квартире Ани. Она спала, свернувшись клубочком и спрятав лицо у меня на плече. Мы познакомились недавно, но девушка мне нравилась спокойствием и какой-то домашней мягкостью. Наверное, именно поэтому она иногда напоминала маму.
От этой мысли настроение сразу испортилось.
Я осторожно высвободил руку, оделся и нашёл телефон возле кровати. Вчера вечером звонить матери было поздно, к тому же после разговора с отцом я едва контролировал себя. Сейчас откладывать больше не собирался.
На кухне набрал мамин номер. Она ответила не сразу.
— Алло.
Привычный голос прозвучал устало и настороженно. Сердце сжалось от тоски и одновременно отпустило: мама была жива, могла говорить, а значит, худшее не случилось.
— Мам, как ты?
— Нормально, Паша. А ты?
Она отвечала сухо, без привычного тепла. Раньше мама сразу спрашивала, поел ли я, достаточно ли тепло оделся и когда появлюсь дома. Теперь между нами словно возникла осторожная дистанция, которую она выстроила после предательства семьи.
— Ты дома?
Вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать. Хотелось услышать, что она вернулась, прийти, обнять её и снова почувствовать привычный покой. При маме квартира всегда казалась настоящим домом, где можно поесть, выговориться и хотя бы ненадолго перестать решать взрослые проблемы.
— Нет.
— В больнице?
— Уже нет.
Я закрыл глаза.
— Значит, ты ушла от отца?
— Да.
Ответ прозвучал без колебаний, но в одном коротком слове слышалась такая боль, что захотелось немедленно найти её и забрать подальше от всех.
— Мам, я на твоей стороне. Отец поступил мерзко. Вчера еле сдержался, чтобы не ударить его.
— Не надо, сынок, — она всхлипнула. — Не становись таким же. Я сама виновата, что годами позволяла ему обращаться со мной как с удобной вещью. Боялась возражать, всё терпела, а он не только ноги об меня вытер, но ещё и Марину втянул.
— При чём здесь Марина?
Я помнил поведение сестры на кухне, её злость и испуг, но всё ещё надеялся, что она просто неудачно выбрала момент для очередной истерики.
Мама заплакала. Тихо, стараясь подавить всхлипы, и от этих сдержанных слёз стало тяжелее, чем от любого крика.
— Она знала про Светлану. Отец платил ей за молчание.
— Что?
Я настолько сильно сжал телефон, что заболели пальцы.
— Ты уверена?
— Василий сам сказал. Марина не отрицала. Ещё и обвинила меня, что я запустила себя и поэтому отец нашёл другую.
Я ударил кулаком по стене. Боль пронзила кисть, на костяшках выступила кровь, однако ярость не уменьшилась.
— Господи, какой кошмар…
До этого момента я думал, что отец сорвался во время ссоры, а Марина, как обычно, оказалась эгоистичной и глупой. Правда была гораздо хуже: сестра месяцами смотрела матери в глаза, принимала от неё деньги и помощь, одновременно продавая молчание отцу.
— Спасибо, что позвонил, Паша, — тихо сказала мама. — Жаль, Марина за всё это время так и не нашла в себе сил объясниться.
— Я с ней поговорю.
— Не кричи и не угрожай. Мне уже достаточно скандалов.
— Как она могла так поступить после всего, что ты для неё сделала? Я ведь помню, как ты с ней носилась. В детстве даже ревновал, думал, что любишь её больше.
— Прости меня. Тебе тогда тоже было тяжело. Я часто просила присматривать за ней, почти не находила времени на тебя.
Я отмахнулся, хотя мама не могла этого видеть. В детстве действительно обижался. Марину возили к врачам, логопедам, психологам, с ней постоянно занимались, а я должен был быть самостоятельным и понимающим. Только с возрастом осознал, что мать не выбирала любимого ребёнка — она пыталась спасти того, кому требовалось больше помощи.
— Мам, ты не виновата. Я вырос и всё понял. Ты делала то, что было нужно. Марина благодаря тебе нормальную школу окончила, образование получила, живёт как хочет. И после этого продала тебя за деньги?
— Это называется предательством, Паша. Лучше говорить прямо. Даже отец не причинил мне такой боли, как она.
Я молчал, потому что возразить было нечего. Измена мужа разрушила брак, но поступок дочери уничтожил веру матери в собственную семью.
— Ты у тёти Наташи? — спросил я. — Можно приехать?
Мне хотелось увидеть её, убедиться, что с ней действительно всё в порядке, обнять и сказать, что хотя бы один человек в семье не считает её удобной домашней службой.
— Я живу в другом месте. У меня всё хорошо, правда. Только приезжать пока не нужно. Мне необходимо побыть одной, разобраться в себе и понять, как жить дальше.
В её голосе появилась осторожность. Видимо, мать боялась, что я сообщу адрес отцу или приведу Марину с очередными объяснениями.
— Я никому не скажу, где ты, — пообещал я. — Просто знай: я рядом.
— Спасибо, сынок.
После разговора я долго стоял у окна, разглядывая разбитые костяшки. Мама была права: нельзя отвечать насилием на насилие, иначе я ничем не буду отличаться от отца.
Однако поговорить с Мариной всё равно придётся.
Мне необходимо было понять, как родная сестра смогла торговать материнским доверием, пока женщина, вытащившая её из болезни и посвятившая ей лучшие годы, ходила в старом пуховике и отказывала себе во всём.
Отцу тоже предстояло услышать многое. Только теперь я собирался говорить спокойно — не ради него, а ради матери, которая даже после удара просила меня не становиться таким же.
Она всю жизнь защищала нас.
Пришла моя очередь защитить её.
— Ну всё, пап, ты сейчас сядешь и расскажешь про Алину, дачу и деньги. Без сказок про великого бизнесмена.