Фарш Нина всегда крутила сама. Готовый, из лотка, брать не любила — то ли крахмала туда намешано, то ли ещё какой ерунды, кто их разберёт. А тут всё честно: кусок говядины, кусок свинины пожирнее, размоченный в тёплом молоке ломоть белого батона, луковица, которая заставляла её плакать над доской громче, чем любая мелодрама по телевизору. Мясорубка была ещё мамина — тяжёлая, чугунная, с рукояткой, отполированной до блеска сотнями вот таких вечеров. Крутишь её, а она поскрипывает, будто ворчит, но дело своё делает исправно.
За окном шёл мелкий февральский снег, тот, что не ложится, а висит в свете фонарей, как мошкара. Батарея под подоконником пощёлкивала. Нина посолила фарш, кинула перца, разбила яйцо и вымешивала долго, отбивая ладонью о дно миски, — так мама учила, чтобы котлета вышла пышной, а не резиновой.
Телефон звякнул на столе. Виктор.
«Задержусь. С клиентом по объекту, важная сделка. Не жди с ужином, поешь сама».
Нина вытерла руки о фартук, набрала ответ.
«Котлеты жарю. Оставлю тебе на сковородке, разогреешь. Люблю».
Ответа не последовало. Он вообще в последние месяцы отвечал скупо — то занят, то в дороге, то «потом объясню». Раньше она бы извелась, а теперь привыкла. Двадцать два года вместе — это когда молчание перестаёт пугать. Или начинает пугать по-новому, тихо, исподволь, так что и сама не заметишь.
Она выложила первую партию на шипящую сковороду. Масло брызнуло, обожгло запястье. Нина ойкнула, сунула руку под холодную воду и вдруг поймала себя на мысли, что весь этот дом, эта кухня, эта чугунная мясоробка — всё держится на ней. На её руках, на её вечерах, на её котлетах, которые никто уже давно не хвалит, а просто съедает и уходит.
Через час позвонила Лариса, соседка по прежней квартире, а теперь напарница по маленькому делу — они вдвоём возили на заказ домашнюю выпечку по офисам центра.
— Нин, выручай, — тараторила Лариса. — Я коробку с эклерами оставила у себя, а клиент в бизнес-центре на Малышева ждёт к восьми. У меня машина не заводится, стою как дура. Ты не смотайся? Тут пятнадцать минут от тебя.
— Да господи, конечно, — Нина уже стягивала фартук. — Куда везти?
— «Онегин», первый этаж, там кафе с большими окнами. Спросишь Оксану с ресепшена, она заберёт. Я тебе скину адрес.
Нина выключила плиту, накрыла котлеты крышкой, надела куртку. Взяла у Ларисы коробку — та жила через двор — и поехала. Снег в свете фар казался живым.
Бизнес-центр «Онегин» стоял углом, весь в стекле, и кафе на первом этаже светилось изнутри тёплым, медовым светом. Нина припарковалась, взяла коробку и пошла к входу, обходя витрину.
И остановилась.
За стеклом, за столиком у самого окна, сидел Виктор. Её Виктор, в том сером свитере, который она купила ему на Новый год. Напротив — молодая женщина, лет тридцати, с гладкими светлыми волосами, в бордовом платье. Виктор что-то говорил, смеялся, и рука его лежала на её руке, а потом поднялась и погладила её по щеке — тем самым жестом, каким он когда-то, тысячу лет назад, гладил Нину.
Коробка с эклерами вдруг стала невыносимо тяжёлой.
Нина не двинулась. Стояла в темноте, в снегу, а они сидели в свету, как в аквариуме, и не видели её. Окно было чуть приоткрыто — форточка, для проветривания, — и голоса долетали обрывками, вместе с музыкой и звоном посуды.
— …да брось, — говорил Виктор, и голос его был лёгкий, довольный, какого Нина не слышала уже давно. — Она ж ничего не подозревает.
— А если узнает? — женщина капризно повела плечом.
— Да что она сделает? — он фыркнул. — Моя жирдяйка дома котлеты лепит. Сидит у плиты, довольная жизнью. Ей бы сериал да сковородку — вот и всё счастье.
Женщина засмеялась. Виктор — тоже.
— Ты злой, — протянула она без всякого осуждения.
— Я честный, — он пожал плечами. — Двадцать лет терпел. Растолстела, обабилась, интересного ничего. А тут ты.
Нина стояла и не чувствовала снега, который таял на её волосах. Внутри было пусто и очень, очень тихо — как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Она думала, что услышит боль. А услышала другое.
— Ну а с квартирой-то что решим? — женщина отпила из бокала. — Ты обещал, к лету переедем.
— Решим, Алла, решим, — Виктор откинулся на спинку стула. — Квартира трёшка, центр, считай, наша. Разведусь — половина моя по закону, а то и вся. Нинке дам откупного, комнатёнку на окраине, пусть там котлеты жарит. Она у меня безотказная, поплачет и подпишет.
— А точно половина твоя?
— Сто процентов. Совместно нажитое. Двадцать лет в браке — всё пополам. Я юристов слушал.
Нина медленно перевела дыхание.
Вот теперь она услышала.
Не про «жирдяйку» — это ерунда, слова, воздух. А про квартиру. Про мамину квартиру.
Про ту самую трёшку в центре, которую мама переписала на неё, на Нину, по дарственной за три года до смерти. Оформили тогда всё честь по чести, у нотариуса, Нина сама носила документы в МФЦ, сама получала выписку из ЕГРН, где чёрным по белому: собственник — Нина Андреевна, единолично. Подарок. А подарок, полученный в браке, — не совместно нажитое. Это не делится. Это её, и только её.
Виктор об этом либо забыл, либо никогда толком не вникал. Он же «юристов слушал». А спросить у жены, которая двадцать лет проработала с этими самыми документами, у которой в шкафу лежит папка со всеми выписками, — не додумался. Зачем? Жирдяйка же. Котлеты лепит.
Нина повернулась и пошла обратно к машине. Медленно, спокойно, будто ничего не случилось. У самой двери кафе её нагнала официантка:
— Женщина, вы эклеры принесли? Оксане?
— Да, — Нина протянула коробку. — Вот. Приятного аппетита.
И уехала.
Дома пахло жареным луком и котлетами. Нина сняла куртку, вымыла руки, зачем-то поправила полотенце на крючке. Подошла к плите, приподняла крышку. Котлеты остыли, но выглядели хорошо — румяные, ровные. Она села за стол и съела одну, прямо руками, холодную. Вкусно. Она умела готовить, что бы там ни говорил Виктор.
Потом достала телефон и набрала номер.
— Тань, привет. Не поздно? — голос её был ровным.
— Нин? Ты чего в такое время, случилось что? — Таня, старая подруга, работала в юридической конторе, из тех, кто по недвижимости.
— Случилось, — Нина усмехнулась. — Но не то, что ты подумала. Мне консультация нужна. По разводу. И по квартире.
— Так, — Таня сразу собралась. — Рассказывай.
— Квартира мамина, дарственная, оформлена на меня в браке. Собственник я, единолично, выписка на руках. Муж считает, что при разводе ему половина. Это ведь не так?
— Это совсем не так, — уверенно сказала Таня. — Имущество, полученное в дар, — личная собственность того, кому подарили. Статья тридцать шесть Семейного кодекса. При разделе не учитывается вообще. Он к ней отношения не имеет.
— А если он скажет, что вкладывался? Ремонт делал, всё такое?
Таня хмыкнула.
— Есть тонкость. Статья тридцать семь. Если он докажет, что за счёт общих денег или его труда стоимость квартиры значительно выросла — капитальный ремонт, перепланировка, — теоретически может попробовать признать её общей. Но «значительно» — это серьёзно. Обои переклеить не считается. Чеки, договоры с подрядчиками нужны, экспертиза. У вас там был капитальный ремонт?
Нина задумалась.
— Косметический. Обои, ламинат, кухню меняли. Но платила в основном я — у меня зарплата белая была, чеки все мои, картой. Он наличкой перебивался, ничего не сохранял.
— Тогда пусть попробует, — Таня почти засмеялась. — Ничего он не докажет. Квартира твоя от и до. Максимум разделите то, что нажили вместе — машину, вклады, что там ещё. Но крыша над головой — только твоя. Ты, главное, документы собери. Дарственную, выписку из ЕГРН свежую закажи, чеки на ремонт если остались. И не подписывай ничего, что он тебе подсунет. Слышишь? Ничего.
— Слышу, — тихо сказала Нина. — Спасибо, Тань.
— Нин, — Таня помолчала. — Ты как вообще?
— Нормально, — Нина посмотрела на сковородку с котлетами. — Знаешь, даже как-то легче стало. Будто долго на цыпочках ходила, а теперь можно на всю ступню.
Она положила трубку и долго сидела в темноте кухни. Не плакала. Слёзы — это когда ещё на что-то надеешься. А она уже не надеялась. Она думала.
Виктор вернулся в половине двенадцатого. Нина слышала, как он возится в прихожей, как роняет ключи, как чертыхается. Пахнуло на кухню чужими духами — тяжёлыми, сладкими, совсем не её.
— Не спишь? — он заглянул, увидел её за столом. — Ты чего в темноте сидишь, как привидение?
— Думаю, — сказала Нина.
— О чём тебе думать, — он хмыкнул, открыл холодильник, достал бутылку минералки. — Котлеты пожарила?
— На плите. Разогрей.
Он приподнял крышку, взял одну, откусил.
— М-м. Ну хоть это ты умеешь.
Нина смотрела на него — на человека, с которым прожила полжизни, — и удивлялась, как это раньше не замечала. Как он ест стоя, роняя крошки. Как говорит с ней, не глядя. Как «хоть это» умудряется вместить в себя двадцать два года.
— Вить, — сказала она. — Как дела на работе?
— Нормально, — он жевал. — Крутимся.
— Клиент-то важный был? По объекту?
— А? — он на секунду замялся. — Да. Объект хороший. Сделка на мази.
— Молодец, — Нина кивнула. — Ты у меня работящий.
Что-то в её голосе заставило его обернуться. Он посмотрел на неё внимательнее, чем за последний год, вместе взятый.
— Ты чего сегодня какая-то… не такая?
— Какая?
— Спокойная слишком.
— А я всегда спокойная, — Нина улыбнулась. — Ты же сам говоришь: сижу у плиты, довольная жизнью. Сериал да сковородка.
Виктор застыл с котлетой в руке. Всего на мгновение — но она заметила. Он был не дурак, её Виктор. Просто самоуверенный.
— Это ты к чему? — медленно спросил он.
— Ни к чему, — Нина встала, забрала у него тарелку. — Ложись спать. Поздно уже.
Он постоял, глядя ей в спину, потом махнул рукой и ушёл в комнату. Через десять минут из-за двери донёсся храп. Спокойный, безмятежный. Человек, у которого всё под контролем. У которого «сто процентов половина».
Нина вымыла тарелку, вытерла стол, повесила фартук на крючок. Потом прошла в маленькую комнату, которую они называли кабинетом, хотя кабинетом там и не пахло — так, кладовка с компьютером. Открыла нижний ящик стола, достала папку. Толстую, картонную, перевязанную резинкой. Мамину.
В папке было всё. Договор дарения — пожелтевший, с нотариальной печатью. Свидетельство о праве собственности, ещё старого образца, розовое. Выписки из ЕГРН — она заказывала их каждые пару лет, по привычке, оставшейся с прежней работы. Чеки на ремонт, аккуратно сложенные в файлик. Квитанции. Всё.
Нина разложила бумаги на столе и смотрела на них долго. За окном всё падал снег.
Мама говорила ей когда-то: «Ниночка, квартиру я на тебя пишу. Только на тебя. Мужики приходят и уходят, а крыша над головой должна быть твоя. Запомни: бумага сильнее любви. Любовь пройдёт, а бумага останется».
Нина тогда обиделась — за Виктора, за то, что мама ему не доверяет. Спорила, что у них не так, что они навсегда. Мама только качала головой: «Дай бог, дай бог. Но папку храни».
Двадцать лет папка пролежала в ящике. И вот пригодилась.
Нина сфотографировала документы на телефон, отправила Тане. Написала: «Вот всё, что есть. Завтра закажу свежую выписку. Когда сможешь встретиться?»
Таня ответила через минуту, хоть и было далеко за полночь: «Умница. В четверг после обеда. Приноси оригиналы. И держись, подруга. Ты сильнее, чем он думает».
Нина убрала папку обратно в ящик, но резинкой перевязывать не стала. Пусть будет под рукой.
Она легла на диван в кабинете — в спальню к храпящему Виктору идти не хотелось. Смотрела в потолок и думала не о том, что услышала, а о том, что теперь делать.
Разводиться — это понятно. Но как? Просто прийти и сказать «я всё знаю»? Слишком легко. Он выкрутится, наплетёт, будет валяться в ногах или, наоборот, включит хама. Она знала обе его версии. Нет. Спешить не надо.
Он ведь думает, что у него всё схвачено. Пусть думает. Пусть строит планы с этой Аллой, пусть присматривает, куда переедут «к лету». А Нина тем временем тихо, без шума, соберёт бумаги, проконсультируется, всё оформит правильно. И когда он придёт со своим «разводимся, квартиру пополам» — она положит перед ним выписку из ЕГРН. И скажет спокойно: читай.
Нина усмехнулась в темноте.
Утром всё было как обычно. Она встала первой, поставила чайник, сделала бутерброды. Виктор вышел заспанный, помятый.
— Кофе будешь? — спросила Нина.
— Ага, — он сел, потёр лицо. — Слушай, я вечером опять поздно. Работа.
— Хорошо, — Нина поставила перед ним чашку. — Клиент?
— Клиент.
— Ну работай, работай. Дело хорошее.
Он покосился на неё, но она уже отвернулась к плите, невозмутимая, как всегда. Обычная жена. Жирдяйка у сковородки.
Виктор допил кофе, чмокнул её в щёку — по привычке, механически — и ушёл. Дверь хлопнула. Нина постояла, глядя ей вслед, потом вытерла щёку тыльной стороной ладони.
Достала телефон, открыла сайт госуслуг. Заказала выписку из ЕГРН — актуальную, на сегодняшнее число. Оплатила. Через несколько часов на почту упал документ с электронной подписью. Собственник: Нина Андреевна. Единолично. Обременений нет.
Она распечатала его на старом принтере и положила в папку, сверху. Первым листом.
В четверг Нина отпросилась с работы пораньше — она вела бухгалтерию в небольшой фирме, тихая, незаметная должность — и поехала к Тане. Контора была на седьмом этаже, окна на весь город. Таня встретила её с кофе и разложенными по столу бумагами.
— Ну, показывай, — сказала она.
Нина выложила папку. Таня надела очки, стала перебирать листы — медленно, внимательно, как человек, который знает цену каждой запятой.
— Так… дарение… нотариус… регистрация… — бормотала она. — Ага, вот выписка. Свежая. Отлично. Нин, у тебя всё идеально. Просто идеально. Квартира твоя железно. Никакой суд её не тронет.
— А ремонт? — Нина достала файлик с чеками.
Таня просмотрела.
— Косметика. Мелочь. Он на этом ничего не построит. Даже если наймёт эксперта — стоимость от обоев значительно не выросла. Расслабься. — Она сняла очки. — Единственное, что делится, — совместно нажитое. Что у вас есть?
— Машина. Его, но куплена в браке. Вклад небольшой, тысяч четыреста. Дача — тоже мамина, но это отдельная история, там наследство, тоже на меня. Мебель, техника — ерунда.
— Значит, машину и вклад пополам, — подытожила Таня. — Дачу он тоже не тронет, наследство — личное, как и дарение. По сути, при разводе он уходит с половиной машины и двумя сотнями. И всё. А он рассчитывает на трёшку в центре.
— Он рассчитывает, — тихо повторила Нина.
— Слушай, — Таня подалась вперёд. — А почему ты его до сих пор не выставила? Ты же всё знаешь. Второй день ходишь, как ни в чём не бывало.
Нина помолчала, глядя в окно на серый февральский город.
— Знаешь, Тань, — сказала она наконец. — Двадцать два года он считал меня удобной. Безответной. Такой, знаешь, мебелью с кухонной функцией. Я и сама так себя считала, чего греха таить. А теперь думаю: пусть ещё немножко так поживёт. В уверенности, что он всё придумал, всё просчитал, что он тут главный. Пусть строит домики. А я подожду.
— Мстишь? — Таня прищурилась.
— Нет, — Нина покачала головой. — Не мщу. Просто хочу сделать всё по-своему. Один раз в жизни — по-своему. Не спеша, не в истерике, а как я решу. Чтобы потом не жалеть, что сорвалась и наговорила лишнего. Я двадцать лет молчала — потерплю ещё пару недель. Зато выйду из этого чистой.
Таня посмотрела на неё с уважением.
— А ты изменилась.
— Да нет, — Нина улыбнулась. — Я всегда такая была. Просто никто не смотрел.
Дни потянулись странные. Нина жила в двух реальностях сразу. В одной — жарила котлеты, гладила рубашки, спрашивала «как дела на работе», кивала на его «нормально, крутимся». В другой — собирала документы, консультировалась с Таней, читала статьи Семейного кодекса на ночь, как другие читают романы.
Виктор ничего не замечал. Он был весь в своей новой жизни — духи стали чувствоваться чаще, приходил он позже, а однажды Нина нашла в кармане его куртки чек из ювелирного. Серёжки. Не ей.
Она положила чек обратно. Пусть будет. Ещё одна бумажка в копилку.
А потом он начал прощупывать почву.
— Нин, — сказал он как-то за ужином, ковыряя вилкой картошку. — Вот скажи. Квартира эта — она ж мамина была, да?
Нина внутренне подобралась. Вот оно.
— Мамина, — спокойно ответила она. — А что?
— Да так. Думаю. Она ж нам её, считай, обоим оставила? Мы ж тут вдвоём двадцать лет. Ремонт делали, вкладывались.
— Мама мне её подарила, — Нина намазала хлеб маслом, не поднимая глаз. — При жизни. Дарственную оформила. Ты же помнишь, к нотариусу ездили.
— Ну, дарственная-то дарственная, — он неопределённо махнул рукой. — Но по факту-то мы вместе жили. Общее хозяйство. Если что — она общая.
— Если что — это ты о чём? — Нина наконец подняла на него глаза. Ясные, спокойные.
Виктор чуть смутился.
— Да ни о чём. Просто рассуждаю. Мало ли, жизнь. Вдруг что случится.
— Вдруг что случится, — эхом повторила Нина. — Ну да. Мало ли.
Она видела, как он прощупывает — осторожно, издалека, готовя почву для будущего «разводимся». Он был уверен, что квартира общая. Кто-то ему это сказал — та же Алла, наверное, или его «юристы» из гаража. И он в это верил, потому что ему было удобно верить.
Нина могла бы разбить эту уверенность одной фразой. Но не стала. Улыбнулась, встала, унесла тарелки.
— Пойду посуду помою, — сказала она. — А ты отдыхай. Устал ведь на работе.
Он посмотрел ей вслед — и снова, как тогда ночью, что-то мелькнуло в его лице. Не понимание ещё. Но тень его.
В следующий четверг Нина снова была у Тани.
— Всё готово, — сказала подруга, пододвигая ей папку с новыми бумагами. — Иск я тебе набросала. Как соберёшься подавать — только слово скажи, доработаю и отдадим. Тут всё: раздел совместного, квартира выведена как твоя личная, дарение приложено. Он даже вякнуть не сможет. Ну, вякнуть-то сможет, а толку не будет.
Нина листала документы.
— Тань. А если он первый подаст?
— Пусть подаёт. Результат тот же. Квартира твоя при любом раскладе. Он хоть в лепёшку расшибись. — Таня помолчала. — Ты когда ему скажешь-то?
Нина закрыла папку.
— Скоро, — сказала она. — Чувствую, скоро он сам себя выдаст. Дозреет и объявит. Вот тогда.
И как в воду глядела.
Это случилось в субботу вечером. Нина, как обычно, стояла у плиты — на этот раз лепила пельмени, раскатывала тесто, вырезала кружки стаканом. Мясорубка поскрипывала. Виктор вошёл на кухню какой-то решительный, сел за стол, побарабанил пальцами.
— Нин. Надо поговорить.
Нина не обернулась. Продолжала лепить.
— Говори.
— Я… в общем. Так дальше нельзя. Я всё думал, думал. Мы с тобой чужие люди стали. Ты сама видишь. Живём как соседи.
— Вижу, — ровно сказала Нина, защипывая край пельменя.
— Я хочу развестись, — выпалил он. — Извини. Но я встретил человека. Полюбил. По-настоящему. Ты хорошая, но… не моё уже. Давно не моё.
Нина отложила стакан. Вытерла руки о фартук. Медленно повернулась.
— Хорошо, — сказала она.
Виктор моргнул. Он готовился к слезам, к крикам, к «как ты мог». А получил «хорошо».
— В смысле — хорошо?
— В прямом. Разведёмся. Я не против.
— А… — он растерялся, но быстро собрался. — Ну и по-хорошему тогда давай. По-взрослому. Имущество поделим. Машину я себе оставлю, я на ней езжу. Вклад пополам. А квартиру… — он замялся. — Квартиру продадим, деньги напополам. Или я тебе твою долю деньгами отдам, а сам тут останусь. Тебе одной трёшка ни к чему, а я себе комнату сниму пока, потом решу.
Нина смотрела на него и молчала. Долго. Так долго, что ему стало неуютно.
— Ну чего молчишь? — он повысил голос. — Нормально ж предлагаю. По закону. Половина квартиры твоя, половина моя — двадцать лет прожили, всё пополам, так положено.
Нина подошла к ящику стола — тому самому, кухонному, куда переложила папку неделю назад, чтобы была под рукой. Достала. Развязала резинку. Вынула верхний лист — свежую выписку из ЕГРН. Положила перед ним на стол, поверх раскатанного теста.
— Читай, — сказала она тихо.
Виктор взял листок. Нахмурился. Стал читать.
— Это чего?
— Это выписка. Из реестра. Видишь строчку — «правообладатель»? Читай, кто там.
Он прочёл. Побледнел.
— «Нина Андреевна», — прошептал он. — Единолично.
— Единолично, — кивнула Нина. — Мама подарила мне квартиру. При жизни. По дарственной. А подарок, полученный в браке, — не совместно нажитое. Он не делится. Совсем. Это моё, Витя. Только моё. И было моим все эти двадцать лет.
Виктор поднял на неё глаза — и в них было столько всего, что Нина едва не рассмеялась. Неверие. Ярость. И — впервые за много лет — страх.
— Ты… — начал он. — Ты знала? Всё это время знала?
— Я всегда знала, — сказала Нина. — Я же жирдяйка. Дома. Котлеты леплю.
Виктор положил листок на стол — осторожно, будто тот мог обжечь. Потом снова взял, будто надеялся, что за минуту там что-то изменилось. Строчка не менялась. Правообладатель — Нина Андреевна. Единолично.
— Это ошибка, — сказал он наконец. — Дарственная эта… мы её оспорим. Ты не имела права одна. Я вкладывался. Ремонт. Кухня вот эта. Ламинат. Я платил.
— Ты? — Нина чуть приподняла бровь. — Витя. Чеки на кухню — мои. Картой. На ламинат — мои. На обои — мои. Всё, что ты «платил», ты платил наличкой, которой у тебя, кстати, никогда не водилось. А если и вложился в обои на пару тысяч — это, милый, не капитальный ремонт. От обоев квартира в цене не выросла. Мне юрист объяснил. Хороший юрист. Не гаражный.
— Какой ещё юрист? — он вскинулся.
— Хороший, — повторила она спокойно. — Который в Семейном кодексе разбирается. В отличие от тех, кого ты в кафе слушал.
Виктор замолчал. Он понял, что она знает про кафе. Про всё.
— Ты следила за мной, — прошипел он.
— Я эклеры привозила, — Нина пожала плечами. — Ларисе помогала. А ты сидел у окна и гладил свою Аллу по щеке. И громко смеялся. Форточка была открыта, Витя. Я всё слышала. Про жирдяйку. Про откупного. Про комнатёнку на окраине, где я буду котлеты жарить. Всё.
Он открывал и закрывал рот, как рыба, вынутая из аквариума. Того самого, светящегося, медового.
— Так вот почему ты… — он осёкся. — Целый месяц. Целый месяц ходила и молчала. Улыбалась мне. Кофе наливала.
— Наливала, — согласилась Нина. — А ты пил. И не подавился.
— Это подло, — выдохнул он. — Ты меня разыгрывала.
— Подло? — Нина впервые за весь разговор чуть повысила голос — и от этого тихого напряжения Виктор невольно отодвинулся вместе со стулом. — Подло — это двадцать лет есть мои котлеты, а потом называть меня жирдяйкой перед любовницей. Подло — это делить квартиру моей покойной матери, пока я тебе рубашки глажу. А я, Витя, ничего подлого не сделала. Я просто ждала. Молчала и ждала, пока ты сам всё скажешь. Ты же так хотел это сказать. Вот и сказал. Спасибо.
Она забрала со стола выписку, аккуратно вложила обратно в папку, поверх остальных бумаг. Резинкой перевязывать не стала.
— Разводиться — разведёмся, — продолжила Нина уже мягче, устало. — Я не держу. Иск, кстати, уже готов. Машину бери, езди на здоровье. Вклад пополам, как положено. А квартира… квартира останется моя. И дача мамина — тоже моя, там наследство, если ты вдруг и на неё нацелился. Так что вещи собирай. Комнатёнку на окраине снимать будешь ты. Символично, да?
Виктор сидел, вцепившись в край стола. Пельмени на доске подсыхали, тесто трескалось по краям.
— Нин, — сказал он совсем другим голосом. Тем самым, из первых лет. — Нин, погоди. Давай не пороть горячку. Я ж сгоряча всё это… Алла — это несерьёзно. Морок. Двадцать лет — их же не перечеркнёшь. Давай по-человечески.
Нина посмотрела на него долго.
И вот тут ей стало почти смешно. Потому что она знала: скажи она сейчас «давай попробуем» — он выдохнет, обнимет, а через месяц всё вернётся. Духи, поздние вечера, «крутимся». Он умел быть ласковым ровно настолько, насколько ему было нужно.
— По-человечески, — повторила она. — Знаешь, Витя, я двадцать два года жила по-человечески. По-твоему по-человечески. Хватит.
Она отвернулась к плите, взяла стакан, вырезала из теста ещё один кружок. Мясорубка на краю стола блеснула отполированной ручкой.
— Иди, — сказала она, не оборачиваясь. — Собирайся. Или доедай пельмени и собирайся. Как хочешь. Я тебе последний раз налеплю.
Виктор сидел ещё с минуту. Потом встал. Постоял в дверях кухни, глядя ей в спину — в широкую, надёжную спину женщины, которую он двадцать лет считал мебелью.
Хотел что-то сказать. Не сказал. Ушёл в комнату.
Нина слышала, как хлопают дверцы шкафа, как шуршат пакеты, как он с кем-то тихо говорит по телефону — наверное, с Аллой, объясняет, что «квартира сорвалась». Она лепила пельмени. Один за другим. Аккуратные, ровные. Складывала на присыпанную мукой доску.
За окном всё падал февральский снег — тот, что висит в свете фонарей и не хочет ложиться. Нина смотрела на него сквозь стекло, на своё смутное отражение поверх снега, и думала, что впервые за очень долгое время дом принадлежит только ей. Каждая стена, каждый угол, каждая тарелка.
Телефон звякнул. Таня: «Ну как? Сказал?»
Нина вытерла руки, набрала одной рукой: «Сказал. И я сказала. Подавай иск».
Три точки. Ответ: «Наконец-то. Горжусь тобой».
Нина отложила телефон. В комнате грохнул чемодан. Она поставила воду на пельмени, посолила, дождалась, пока закипит. Аккуратно, по одному, опустила их в бурлящую воду — свои, домашние, честные.
Из прихожей донеслось:
— Я пошёл. За остальным потом заеду.
Нина не ответила. Пельмени всплывали один за другим, покачивались на поверхности.
Дверь хлопнула. В квартире стало тихо — той особенной тишиной, которую она так боялась когда-то и которая теперь показалась ей почти музыкой.
Она выложила пельмени в тарелку, добавила ложку сметаны, села за стол. Взяла вилку. За окном по двору шёл человек с чемоданом, сутулясь под снегом, и Нина смотрела на него через стекло — как когда-то смотрела на него в другом окне, светящемся и медовом.
Только теперь по эту сторону стекла было тепло. И это тепло было её.
Она поднесла вилку ко рту. Пельмень был горячий, вкусный. Она всегда умела готовить.
А что будет дальше — с иском, с дачей, с этой странной новой свободой, в которой ещё предстояло научиться жить, — Нина пока не знала. Да и не хотела знать наперёд. Впервые за двадцать два года ей некуда было торопиться.
Мама оставила мне дом, но твоя родня уже делит комнаты! Совсем обнаглели! — не выдержала я