— Твоя дочь здесь не останется, ищи ей другое место, — за завтраком отчеканил муж.

Алина сидела на полу в коридоре, разложив вокруг себя каталог обоев, как раскладывают карту перед дальней дорогой. Пять дней. Через пять дней в этой квартире снова будет звенеть детский голос, и всё, что она делала последние полгода, обретёт смысл. Она загнула угол страницы с бирюзовыми обоями в мелкие звёздочки и тут же разогнула — нет, выбирать будет Полина.

Телефон завибрировал.

— Жень, ты не представляешь, — сказала Алина, прижав трубку плечом. — Я стою в коридоре, и он белый. Белый! А не тот ужас в цветочек, который тут был двадцать лет.

— Ты рыдать не начни, — фыркнула сестра. — Обои — это обои.

— Это не обои, это новая жизнь. У меня муж, у меня ремонт, у меня дочь приезжает. Я как человек, которому вернули все проигранные партии сразу.

Из комнаты вышел Артём, вытирая руки о старую футболку, и остановился над ней, разглядывая каталог сверху.

— Опять свои картинки листаешь, — сказал он. — Ремонт закончен, всё, точка. Хватит.

— Одна комната не закончена, — Алина подняла на него глаза и улыбнулась. — Полинина. Мы с ней вместе будем клеить. Она сама выберет, я не имею права лишать ребёнка первого в жизни дизайнерского решения.

— Как хочешь, — он пожал плечами и ушёл в комнату.

Звонок в дверь застал её в той же позе. На пороге стояла Тамара Львовна с горшком в руках — плотный кустик с бордовыми листьями, перевязанный лентой.

— Алиночка, держи. Это тебе. Живучий, как я, — заявила она и по-хозяйски прошла внутрь. — Ну наконец-то, Тёма при жене, при доме. Я двенадцать лет об этом молилась.

— Спасибо, красивый, — Алина приняла горшок. — Поставлю в комнату Полины, у неё окно на солнечную сторону.

— В детскую? — Тамара Львовна на секунду замерла. — Ну… поставь.

Они обошли квартиру, и Тамара Львовна одобрительно стучала пальцем по стенам, будто проверяла их. В детской она задержалась дольше всего. На стене висели рисунки: кривобокий дом, три фигуры, солнце размером с полнеба.

— А это что? — спросила она.

— Это Полина рисовала весной. Дом, я, она и Артём. Она его тут в шапке нарисовала, у него получилась голова как арбуз, но он был польщён.

— Мгм, — сказала свекровь.

Артём вошёл, встал в проёме и стал смотреть на комнату — долго, молча, будто считал квадратные метры. Алина глянула на него и почувствовала тёплую волну: думает. Планирует. Может, полки хочет повесить или лампу-звезду, как она мечтала.

— Что, прикидываешь? — спросила она весело.

— Прикидываю, — ответил он не сразу. — Много всего надо решить.

Вечером, когда Тамара Львовна уехала, Алина набрала свою мать. Часы показывали половину одиннадцатого.

— Полинка спит? — спросила она с надеждой.

— Спит, соловей мой. Полдня по огороду носилась, — отозвалась Валентина Сергеевна. — Ты не расстраивайся, поговорите завтра.

— Расстроилась уже, — призналась Алина. — Полгода без неё. Я эти месяцы вычеркнула бы, если б могла.

— Ремонт того требовал.

— Ремонт требовал, я согласилась. Больше никогда. Пусть хоть потолок падает — дочь при мне.

Она положила телефон на комод и вышла в коридор. Артём стоял там, скрестив руки, с лицом человека, который час репетировал первую фразу.

— Она тут жить не будет, — сказал он.

— Кто? — не поняла Алина.

— Твоя дочь.

Утро было солнечным и подлым. Артём намазывал хлеб, аккуратно, до самых краёв, и молчал минут десять, пока Алина не села напротив.

— Твоя дочь здесь не останется, ищи ей другое место, — отчеканил он. — Я всё продумал. У твоей матери ей отлично. Воздух, огород, речка.

— Отлично, — согласилась Алина. — Только там нет меня. А я, по мнению ребёнка, входит в базовую комплектацию.

— Не начинай.

— Я и не начинала. Начал ты, причём с хлеба. Артём, ты в курсе, что у меня дочь? Не сюрприз из шкафа. Ты её видел, ты с ней в подушки играл, ты ей мороженое покупал двойное, потому что «мне жалко, у неё глаза».

— Видел — не значит жить, — он положил нож. — У меня, между прочим, тоже сын есть. И я его сюда не притащил!

— Ты его и туда не притащил, — спокойно сказала Алина. — Ты его вообще никуда не таскал. Не путай отсутствие любви со стратегией.

— Вот! Вот оно! Начались уколы! — он повысил голос. — Я знал, я так и знал! Я год живу нормально, и тут ребёнок, крики, игрушки под ногами, чужой ребёнок!

— Чужой, — повторила она. — Запомним слово. Оно хорошо характеризует говорящего.

Звонок в дверь оборвал разговор. Тамара Львовна приехала за забытым пакетом и осталась, потому что дверь ей открыли.

Она снова пошла в детскую — прямиком, будто её тянуло. Взяла с полки фотографию: Полина в панамке, щёки в песке, смеётся.

— Хорошенькая, — вздохнула Тамара Львовна. — Алиночка, я тебе как человек скажу. Вам с Тёмой надо свою семью строить. Свою. А не прошлое за собой тащить. Прошлое — оно как чемодан без ручки.

— Интересная мысль, — отозвалась Алина ровно. — Продолжайте.

— Ну вот сама подумай: молодожёны, месяц как расписались, а тут дитё. Ни поговорить, ни отдохнуть. У бабушки-то ей раздолье! Мы её на каникулы будем брать, на выходные, я пирожки… я вареники налеплю.

— Вареники — сильный аргумент, — кивнула Алина. — Тамара Львовна, а сколько лет вашему Артёму?

— Сорок один.

— И сколько из них он жил с вами?

— Так… да почти всё время, — растерялась та. — Он же после развода ко мне вернулся, четыре года у меня прожил.

— Прекрасно. Значит, чемоданы без ручки в этой семье всё-таки носят. Просто выборочно.

Тамара Львовна открыла рот, но Алина уже улыбалась широко и мирно, и было непонятно, шутка это или нет.

— Я вас услышала, — сказала она мягко. — Правда услышала. Мне надо подумать.

— Вот и умница! — обрадовалась Тамара Львовна. — Умная женщина всегда мужа послушает.

— Умная женщина всегда сначала послушает. А потом уже примет решение. Порядок действий важен.

Свекровь уехала через двадцать минут, довольная, унося пакет и уверенность, что в этом доме воцарился разум. Артём проводил её до лифта и вернулся почти нежным.

— Вот видишь, — сказал он. — Взрослый разговор. Я же не зверь. Ей там правда лучше.

— Лучше кому? — уточнила Алина.

— Всем!

— «Всем» — это удобное слово. За ним можно спрятать ровно одного человека, — она поднялась. — Ладно. Тема закрыта на сегодня, у меня дела.

Он принял это за победу. Она — за антракт.

Спорить дальше было бессмысленно, и Алина это понимала лучше, чем он. Слова у Артёма были как та самая новая дверь: красивая снаружи, а внутри пустота и картон. Она решила говорить не словами.

На следующий день он вернулся домой и застал в детской своего знакомого Славу с шуруповёртом. Старый шкаф и продавленная кушетка лежали в разобранном виде, стянутые скотчем.

— Ого! — Артём просиял. — Слав, ты и правда быстро.

— Хозяйка попросила освободить комнату, — отозвался тот, не отрываясь от винтов. — Всё вынесу к вечеру.

Артём нашёл Алину в коридоре с телефоном у уха и приобнял её за плечи. Она чуть отстранилась, не прерывая разговора.

— …да, Жень, шкаф выносят. Нет, я не плачу, я счастлива. Ага. Целую, — она отключилась и сразу набрала другой номер. — Мам, здравствуй. Дай мне соловья.

— Мамочка! — заорала трубка так, что было слышно на весь коридор. — Я приезжаю! Я себе сумку сама собрала!

— Молодец. Что положила?

— Ракушки, три штуки. И носок. Второй потерялся.

— Идеальный багаж, — засмеялась Алина. — Полин, у тебя будет своя комната. Совсем-совсем своя.

— С полкой?

— С двумя.

Артём слушал это, стоя рядом, и улыбался — снисходительно, как улыбаются, когда думают, что человек прощается. Он был уверен: сборы, разговоры, полки — это всё вежливое сворачивание проекта.

— Она не расстроится? — спросил он потом, добродушно.

— Кто?

— Ну, дочь твоя. Что не сюда.

— Расстроится, — сказала Алина. — Дети редко ошибаются.

— Опять загадками говоришь!

— Я говорю прямо, ты слышишь загадками. Это разные болезни, лечатся по-разному.

Он махнул рукой и ушёл смотреть матч. Алина осталась в пустой детской, посреди голых стен, и достала рулетку.

На следующий вечер Артём открыл дверь и остановился на пороге детской. Комната сияла. Светлая кровать с бортиком, стол у окна, стеллаж, круглый мягкий пуф, тот самый горшок с бордовыми листьями на подоконнике. Алина стояла на коленях и раскладывала по полкам маленькие футболки.

— Нравится? — спросила она, обернувшись. — Смотри, стеллаж собрали за час. И ящик для ракушек есть.

— Что это? — тихо спросил он.

— Мебель. Бывает такая, для детей. Продаётся в магазинах.

— Я тебе что сказал?! — голос подскочил. — Я тебе что сказал, Алина?! Я сказал: её тут не будет! Ты меня вообще за кого держишь?! За мебель?! Я тут вложился, я ремонт весь на себе тащил, я настаивал, я деньги вложил, а ты!..

— Ты сказал, — кивнула она, аккуратно складывая пижаму. — Я помню. Дословно.

— И что?!

— И я пригласила твою мать завтра на обед. В два. Будет запечённая курица, она любит.

Он задохнулся.

— Зачем?!

— Поговорить. Втроём. Мне нужен взрослый и мудрый человек, который двенадцать лет молился о твоём счастье, — Алина встала и отряхнула колени. — Заодно посмотрит, как получилось.

— Ты ещё не понимаешь, во что влезла! — он развернулся и вышел, уже набирая номер на ходу.

Из комнаты доносилось: «…мама, она издевается… мама, я же ясно сказал… нет, она мебель купила, ты представляешь… приезжай, объясни ей, она тебя послушает…»

Алина закончила раскладывать вещи и повесила на стену тот самый рисунок с домом, где было четыре фигуры. Постояла, посмотрела и сняла одну — просто отогнула край, чтобы человек в шапке ушёл за стену. Так честнее.

Свекровь приехала в час пятьдесят, при бусах и с боевым настроем. Алина встретила её ласково, как встречают дорогих гостей и опасных свидетелей.

— Пойдёмте, покажу, — сказала она. — Комната Полины готова.

— Ох, — Тамара Львовна вошла и невольно охнула. — Красиво-то как. Тёплая комнатка.

— Кровать с бортиком, чтобы не свалилась. Стол — она рисует много. Полки под книжки, тут ракушки будут. Вот ваш цветок, ему тут хорошо.

— Хорошо-то хорошо, — Тамара Львовна собралась. — Только зря ты, Алиночка. Мы же договорились.

— Мы не договаривались, вы предложили, — Алина села напротив и сложила руки. — Тамара Львовна, у меня один вопрос. Один, коротенький. Вы ведь разошлись с отцом Артёма, когда ему было шесть?

— Семь.

— Семь. И почему вы тогда не отвезли его к своей матери? Воздух, огород, речка. Вареники. Свою жизнь строить надо было, а не прошлое тащить.

Тишина в комнате стала плотной, как вата.

— Так это… это же мой сын, — выговорила Тамара Львовна.

— Вот. Именно, — Алина улыбнулась. — Полина — моя дочь. Разница между нами только в том, что вам эту мысль объяснять не пришлось.

— Не сравнивай! Я одна была, у меня мужа не было!

— То есть при муже ребёнка можно было бы сдать? — уточнила Алина. — Тамара Львовна, я вас умоляю, не помогайте своей позиции, вы её топите.

В проёме вырос Артём. Лицо у него было каменное, и говорил он громко, чтобы слышали оба уха и вся площадка.

— Хватит! Я всё скажу сам! Я женился на женщине, а не на ребёнке! Ясно? На женщине! И у меня десять причин, почему я так поступил, и десять причин, почему твоя дочь будет жить у бабушки!

— Начинай, — попросила Алина. — Я записываю.

— Первое: я не для этого ремонт делал, чтобы стены пачкали. Второе: я устал от детского визга, у меня был свой ребёнок, я через это прошёл. Третье: у меня алименты, я не собираюсь ещё и чужую тянуть. Четвёртое: мне надо отдыхать дома, а не воспитывать. Пятое: у бабушки ей полезнее…

— Шестое — «мама так считает», — подсказала Алина.

— Не перебивай! Шестое: мы должны узнать друг друга, вдвоём! Седьмое: ребёнок будет мешать нам! Восьмое: у меня нет к ней никаких чувств, и я не обязан их изображать! Девятое: я мужчина, я решаю, кто живёт в моём доме! Десятое: если ты не согласна — это твой выбор!

— Восьмой пункт сильный, — сказала Алина. — Он один все остальные девять обнуляет.

— Я честен!

— Ты честен, только с задержкой на месяц. До свадьбы у тебя была другая честность: «Полинке нужен нормальный отец», «пусть зовёт меня папой, я не против», «сделаем ей комнату — самую лучшую». Я это не придумала, я это слушала, стоя вот в этом коридоре.

— Ситуация изменилась!

— Изменилось только одно: печать в паспорте. Ты решил, что дверь закрылась и можно снимать костюм. Знаешь, Артём, мужчина не тот, кто «решает, кто живёт в доме». Мужчина тот, кто не боится ребёнка ростом метр десять.

Тамара Львовна вклинилась, поднявшись:

— Ну и что ты нам ответишь?

Алина посмотрела на них обоих, помолчала.

— Хорошо, — сказала она.

Артём выдохнул. Тамара Львовна расцвела.

— Вот! Вот и умница! Я говорила, она у тебя разумная!

— Разумная, — согласилась Алина. — Крайне.

Свекровь засобиралась через полчаса, всё ещё сияя, и Артём пошёл её провожать до машины, подхватив сумку. У лифта он даже поцеловал её в висок.

Он вернулся через час, довольный, с бутылкой красного и цветами, купленными на углу.

Дверь открылась раньше, чем он достал ключи. Алина вытолкнула к его ногам собранный чемодан. Он крякнул по порогу колёсиками.

— Это что? — Артём отступил на полшага.

— Твоё. Всё сложено по секциям, я аккуратная.

— Ты… ты с ума сошла? Мы же договорились!

— Договорились, — кивнула она. — Ты дал мне десять пунктов, я дам три. Мужчина, который не любит мою дочь, мне не нужен. Мужчина, который менял решения после свадьбы, хотя мы договорились, что Полина живёт с нами, мне не нужен. Мужчина, который позволяет матери решать, где будет спать мой ребёнок, мне не нужен. Три пункта против десяти, но мои весят больше.

— Ты сказала «хорошо»! Ты при матери сказала «хорошо»!

— Я сказала «хорошо». Это значит «я поняла». Я поняла, Артём. Полностью.

— Открой дверь! Это и моя квартира тоже!

— Это квартира, где я прописана с восемнадцати лет, — Алина склонила голову. — Ремонт — да, ты вложился. Присылай список расходов, верну до копейки, включая плинтус. Я долгов не люблю, особенно перед людьми, которые торгуются детьми.

— Да ты одна останешься! Кому ты нужна с прицепом?!

— Слово «прицеп» — твой одиннадцатый пункт. Спасибо, добавила в коллекцию.

Снизу по лестнице раздался топот, а потом визг, от которого дрогнули лампочки в подъезде:

— Мамочкааа!

Полина взлетела по ступенькам, как маленький смерч, с пакетом ракушек в кулаке, врезалась в Алину и повисла на ней. Артёма она не заметила вовсе — просто прошла сквозь него, как проходят сквозь вешалку в коридоре.

За ней, отдуваясь, поднялась Валентина Сергеевна с двумя сумками. Она посмотрела на Артёма ровно ноль секунд и, не сказав ни слова, шагнула в квартиру.

— Мамочка, а полка? Ты сказала, две!

— Две, — Алина подхватила её. — И ящик для ракушек. Пойдём смотреть.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — негромко, деловито.

Артём остался на площадке с бутылкой в одной руке, цветами в другой и чемоданом у ноги. Его выставили так красиво, что он даже не успел возразить.

Через час он сидел у матери, и Тамара Львовна ходила вокруг него, всплёскивая руками.

— Как?! Она же сказала «хорошо»! Я своими ушами! Два часа назад! Тёма, я же так надеялась, что тебя наконец-то нормальная женщина подобрала!

— Она меня выставила, — деревянно повторил он. — С чемоданом.

Телефон пискнул. Фотография: Алина и Полина сидят на новом пуфе в светлой комнате, девочка обнимает мать за шею, обе смеются, на подоконнике бордовый кустик. Подписи нет.

— Вот, — он показал экран.

— И зачем ты вообще брал женщину с ребёнком?! — вспыхнула Тамара Львовна. — Я тебе говорила: без детей ищи, без багажа! Сорок один год, а ума…

Телефон пискнул снова. Сообщение от бывшей жены: «Когда пришлёшь алименты? Уже пятое».

Артём смотрел на две строчки и понимал, что где-то он поступил неправильно. Он перебирал свои десять пунктов, и все они были железные, логичные, выстроенные — а результат был вот этот: диван матери, чемодан у стены и её голос, который сейчас начнёт пилить, а через месяц снова начнёт кого-то ему подыскивать, «пристраивать», как пристраивают котёнка.

Телефон пискнул третий раз.

«Ты предал мою дочь. Она один раз назвала тебя папой — ты отказался от этого звания, а оно, между прочим, самое почётное из всех, что мужчине выдают бесплатно. Я подала на развод. Не затягивай с подтверждением. В мой дом ты больше не войдёшь».

Артём опустил голову. За спиной мать говорила про то, что надо было слушаться, что бывают нормальные женщины, что всё ещё наладится.

Всё рухнуло. Всё.

КОНЕЦ