Любовь Викторовна стояла посреди гостиной и молча сгребала с нижней полки стеллажа детские машинки, деревянные кубики и альбом Миши в чёрный стодвадцатилитровый мешок для мусора.
— Любовь Викторовна, вы зачем игрушки в мусорный пакет складываете? — спросила я, ставя на тумбочку в прихожей сумку с рабочей формой.
Она даже не обернулась. Затянула жёлтые пластиковые завязки узлом и отставила шуршащий мешок к балконной двери.
— Я не выбрасываю, Леночка, я просто убираю с глаз, чтобы под ногами не валялось, — мягко ответила она и провела ладонью по полировке комода. — У тебя тут вечно как в яслях, ступить некуда, а я о порядке в вашем же доме забочусь.
Я подошла к обувнице. На верхней полке, где обычно лежали наши с Мишей шапки, ровным веером лежали семь пар новых серых тапочек в заводской прозрачной плёнке с розовыми штрихкодами с пункта выдачи.
— А это чьи тапочки? — я взяла одну упаковку в руки.
— Мои, чьи же ещё, — свекровь поправила воротник бежевого кардигана и улыбнулась уголками губ. — Вчера вечером с пункта выдачи забрала, по двести сорок рублей пара по акции. Сегодня к пяти часам ко мне семь человек придут. Раиса с Виктором, Кристина с Денисом и девочки мои из кадрового управления — Зоя, Лидия и Тамара.
Я опустила упаковку обратно на полку. В спальне за закрытой дверью тихо кашлянул Миша.
— Какие семь человек, Любовь Викторовна? — я понизила голос, чтобы не разбудить сына. — У Миши со вчерашнего вечера тридцать семь и четыре, дальний зуб лезет, он всю ночь крутился. Я только с двенадцатичасовой смены пришла.
— Ну ты же не маленькая, Лена, из-за одного зуба жизнь не останавливается, — она ласково коснулась моего локтя. — Я же специально никого в кафе не повела, чтобы деньги семейные не тратить. Посидим культурно три часика в большой комнате. Мы же родные люди, неужели ты мне пожалеешь один раз коллег принять?
Из кухни вышел Павел. В руках он держал надкусанный бутерброд с колбасой, жевал и смотрел куда-то мимо меня, на выключатель в коридоре.
— Паш, ты знал про гостей? — я повернулась к мужу.
Павел сглотнул, вытер пальцы о домашние трико и перевёл взгляд на входную дверь.
— Ну мама утром сказала, что тётя Рая с девчонками заглянут ненадолго, — пробормотал он, не поднимая на меня глаз. — Лен, ну неужели трудно? Они в большой комнате посидят, а вы с мелким в спальне побудете.
— Твоей маме вчера квартиранты ключи от её однушки на Уралмаше вернули, — чётко сказала я. — Почему нельзя было собрать семь человек у себя дома?
Любовь Викторовна тяжело вздохнула и прижала ладонь к груди.
— Там же после студентов пыль на шкафах не вытерта, Леночка, и шторы не стираны, — с укоризной произнесла она. — Ты меня что, в грязную квартиру выгоняешь перед бывшими сослуживицами? Я четыре месяца вам тут с ребёнком помогаю, а ты мне куском места в гостиной попрекаешь.
Из спальни вышел Миша в синей пижаме со слонами, тёр кулаком левую щёку и хныкал. Я подхватила его на руки. Лоб был тёплый, липкий от сна.
— Мам, пить, — захныкал он, утыкаясь мне в шею. — Зубик болит. Где мой грузовик?
— Грузовик твой отдыхает на балконе, Михаил, нечего рёв с утра разводить, — бодро сказала Любовь Викторовна, проходя мимо нас на кухню. — Лена, сейчас два часа дня. Я мясо в духовку поставила, а ты сбегай до своей аптеки за обезболивающим гелем для Миши и заодно в магазин напротив зайди — возьми две пачки майонеза, банку горошка и хлеба нарезного. Я за внуком присмотрю, покормлю его кашей.
— Пусть Паша сходит, — сказала я, прижимая к себе горячего сына. — Я на ногах со вчерашнего вечера.
— А Павел сейчас со мной стол из угла двигать будет и хрусталь с антресолей доставать, — отрезала свекровь, гремя крышкой духовки. — Или ты мне предлагаешь на шестом десятке самой столы таскать? Иди, Леночка, проветрись, двадцать минут туда и обратно.
Павел уже стоял у антресолей, задрав голову к верхним дверцам, и упорно смотрел на петли шкафа.
Заяц с оторванным ухом
Четыре дня назад я открыла холодильник и не нашла на средней полке кастрюлю с куриным бульоном, который сварила Мише на два дня. Вместо неё на стекле лежали две крупные упаковки охлаждённой форели и вакуумная нарезка сырокопчёной колбасы из «Перекрёстка».
— Любовь Викторовна, а где бульон в белой кастрюле? — спросила я, заглядывая на нижнюю полку.
Свекровь сидела у окна, записывая в блокнот список покупок.
— На лоджию вынесла, Лена, там прохладно, ничего ему не сделается, — спокойно ответила она, не отрываясь от листка. — Мне нужно было рыбу к пятнице положить, чтобы не пропала. Я Пашу попросила с карты оплатить, у меня пенсия только десятого числа придёт.
Я закрыла дверцу холодильника и посмотрела на ценник на упаковке рыбы — тысяча восемьсот сорок рублей.
— Мы с Пашей эти четыре тысячи откладывали Мише на осенние ортопедические ботинки, — сказала я, ставя чайник на газовую конфорку. — У него нога выросла, старые в подъёме жмут.
— Не преувеличивай, отличные у него ещё ботинки, я вчера подошву смотрела, — она подняла голову и внимательно оглядела меня с ног до головы. — Ты вечно из мухи слона раздуваешь. Павел мой сын, он мне за ремонт бампера ещё должен был, вот продуктами и вернул. Я же для общего стола стараюсь, ты сама эту рыбу есть будешь.
— Я не буду есть эту рыбу, и гостей ваших я не звала, — ответила я, доставая с балкона ледяную кастрюлю.
Любовь Викторовна отложила ручку на клеёнку и тихо, почти без выражения произнесла:
— Ты на меня как на чужую волком смотришь, Лена. А когда ты в ноябре с температурой под сорок пластом пять дней лежала — кто с твоим Мишей три ночи по коридору на руках ходил? Паша твой за стенкой спал, подруги твои не пришли, одна я не спала.
Я поставила кастрюлю на плиту и промолчала. Ответить на это было нечего — в ноябре она действительно приехала на первом автобусе, отпаивала меня морсом и три ночи качала плачущего Мишу, пока Павел закрывался в комнате под предлогом ранней смены на складе.
— Ты думаешь, я со зла с него строго спрашиваю? — добавила она тогда глухим голосом, глядя на свои короткие пальцы с бесцветным лаком. — Меня мать в пять лет зимой в одних валенках за калитку выставляла, когда я ревела и кашу есть не хотела. Постоишь у забора на ветру десять минут — сразу всю дурь выдувает. Зато я в тридцать два года вдовой осталась, ни у кого копейки не просила, сама Пашку вытянула. А ты над Мишей трясёшься, он у тебя в три года от каждого шороха за твою юбку прячется. Случись с тобой что — кому он такой изнеженный нужен будет? Пашке, что ли, который себе носки найти не может?
Я тогда промолчала. Перемыла всю посуду в раковине, вытерла насухо кран, вымыла плиту вокруг конфорок и ушла к сыну.
Я промолчала и три недели назад, в субботу. Тогда я вернулась из аптеки в девять вечера и увидела, что Миша сидит на полу в прихожей и ищет своего серого фланелевого зайца с надшитым ухом, без которого не засыпал с года.
— Баба Люба забрала, — всхлипнул Миша, показывая пальцем на входную дверь. — Сказала, раз я его на диване бросил — он в мусорке жить будет.
Я открыла шкафчик под раковиной. Пакет с картофельными очистками уже вынесли к мусоропроводу на площадке. Любовь Викторовна вышла из ванной, вытирая руки махровым полотенцем.
— Я его два раза предупредила: не уберёшь в ящик — выброшу, — ровно сказала она. — Слово надо держать, иначе ребёнок на шею сядет.
Вместо того чтобы пойти к мусоропроводу и заставить её достать игрушку, я тогда присела перед сыном, вытерла ему щёки и соврала:
— Мишенька, зайчик просто в лес к своим деткам побежал, давай спать.
Мне так хотелось лечь и закрыть глаза после смены, что я выбрала не связываться. И Любовь Викторовна это запомнила.
Сандалия на мокром бетоне
Я шла от аптеки быстро, неся в левой руке пакет с двумя пачками майонеза, батоном и тюбиком зубного геля. Меня не было двадцать пять минут. Октябрьский ветер гнал по асфальту сырые жёлтые листья, на улице было всего шесть градусов тепла, и я плотнее запахнула воротник куртки.
За углом нашего девятиэтажного дома, у бетонного ограждения с четырьмя зелёными мусорными баками, стояла соседка со второго этажа Зоя Павловна со своей старой таксой на поводке. Собака натянула ремешок и лаяла в сторону контейнеров.
Я ускорила шаг, повернула за угол бетонной стенки и остановилась.
Внутри мусорной площадки, прямо на мокром сером бетоне возле переполненного бака с торчащими картонками и рваными пакетами, стоял мой Миша. На нём была только тонкая домашняя водолазка в полоску, синие колготки и одна правая сандалия. Левая ножка в жёлтом носке стояла прямо в бурой луже у колеса контейнера. Он даже не кричал — только судорожно хватал ртом холодный воздух, размазывая кулаками грязь по щекам.
В десяти шагах от помойки, на сухом асфальте у куста сирени, стояла Любовь Викторовна в накинутом поверх кардигана пуховом платке, сложив руки на груди.
— Ну что, накричался? — громко и раздельно спросила она, глядя на моего сына. — Будешь ещё тарелку с кашей отталкивать и мать звать? Вот стой теперь у баков, пусть тебя чужие люди забирают, раз тебе бабушка плохая!
Я уронила пакет с продуктами на асфальт. Майонез глухо стукнулся о бордюр. В три прыжка я оказалась внутри площадки, схватила Мишу под мышки и прижала к себе. Он был ледяной, весь трясся мелкой дрожью и пах кислым мусорным железом.
— Вы что творите?! — крикнула я, расстёгивая одной рукой свою куртку и засовывая его замёрзшие ноги в колготках себе под полу. — Ему три года! У него температура! Вы зачем отнесли моего ребёнка на помойку?!
Любовь Викторовна вздрогнула от моего голоса, но тут же выпрямила спину и поджала губы.
— Ты на меня голос не повышай при соседях, Елена, — произнесла она, шагнув ко мне. — Он кашу на скатерть опрокинул и визжал так, что уши закладывало. Я его на три минуты вынесла и к бакам поставила, чтобы проветрился и понял, куда непослушных детей относят. Никто его тут оставлять не собирался!
— В одной сандалии на ледяной бетон возле помойки?! — меня трясло так, что зуб на зуб не попадал.
Соседка Зоя Павловна коротко дёрнула поводок таксы, подошла к нам вплотную и посмотрела на меня с угрюмым удивлением:
— Лена, так ты разве не знала? Она же его не первый раз сюда таскает.
Я повернула голову к соседке.
— Как не первый раз? — переспросила я севшим голосом.
— Да в прошлый четверг, в десять утра, когда ты в первую смену ушла, — Зоя Павловна кивнула на зелёный бак. — Я мусор выносила, а Любовь Викторовна его точно так же на руках из подъезда вынесла и прямо вот сюда, к сетке с отходами, поставила. Он ревел на весь двор, за её юбку цеплялся, а она ему выговаривала: будешь плакать — мусоровоз приедет и увезёт. Мы со второго этажа с мужем смотрели, думали, ты в курсе её воспитания.
Любовь Викторовна пятнами покраснела и махнула рукой:
— Ой, да слушай ты больше всяких сплетниц дворовых! Пять минут постоял в четверг — и весь день потом шёлковый ходил, ни пикнул! Иди домой, Лена, не устраивай цирк, через два часа люди придут!
Я ничего ей не ответила. Даже пакет с асфальта поднимать не стала. Развернулась и бегом понесла Мишу в подъезд.
В прихожей из большой комнаты вышел Павел в глаженой голубой рубашке.
— О, пришли? А мама где? — спросил он и осёкся, увидев грязный мокрый носок на ноге сына и красные пятна на его лице. — А что с мелким? Вы что, во двор выходили?
— Твоя мать отнесла нашего ребёнка на помойку и поставила босиком у мусорных баков, — сказала я, стягивая с Миши мокрый носок. — Потому что он плакал. И в прошлый четверг без меня делала то же самое.
Павел открыл рот, посмотрел на сына, потом перевёл взгляд на косяк ванной комнаты и потёр переносицу.
— Ну ладно тебе, Лен, прямо уж на помойку… Мама просто пугнула его у подъезда, она же старой закалки человек, — глухо пробормотал он, глядя в пол. — Не заводись сейчас, пожалуйста. К пяти часам тётя Рая с девчонками приедут, неудобно перед людьми скандал затевать.
Я посмотрела на часы на стене кухни. Было ровно три часа дня. До прихода гостей оставалось два часа.
Коробка у лифта
Я отнесла Мишу в ванную, вымыла ему ноги и руки тёплой водой с мылом, переодела в сухую фланелевую пижаму и шерстяные носки, намазала дёсны гелем и дала тёплой воды из кружки. Через десять минут он уснул у меня на плече, вздрагивая во сне. Я уложила его на нашу кровать в спальне, укрыла одеялом и прикрыла дверь.
После этого я вышла в коридор, встала на табуретку и сняла с антресолей две большие клетчатые дорожные сумки и пустую картонную коробку из-под микроволновки.
Входная дверь хлопнула. Любовь Викторовна вошла с моим пакетом из магазина, который подобрала на улице, и прошла на кухню.
— Вот, бросила продукты на дороге, деньги ей не дороги, — проговорила она с лёгкой усмешкой, разбирая пакет. — Лена, ставь яйца варить на салат, я одна всё нарезать не успею.
Я не пошла на кухню. Я открыла шкаф-купе в прихожей, сняла с плечиков три выходных платья Любови Викторовны, два вязаных кардигана и стопку её белья и аккуратно сложила всё в первую клетчатую сумку.
Павел вышел из гостиной с салатником в руках и замер.
— Лен, ты что делаешь? — тихо спросил он.
— Собираю вещи твоей матери, — спокойно ответила я, застёгивая молнию на первой сумке.
Любовь Викторовна выглянула из кухни с ножом в руке. Увидев сумку, она снисходительнохмыкнула и покачала головой:
— Ну началось представление. Паша, не обращай внимания, у неё просто нервы после смены шалят. Лена, прекращай дурить, убери сумки в шкаф и иди картошку чистить. Через полтора часа люди придут.
Я молча прошла на кухню, открыла навесной шкафчик, достала оттуда её тонометр, жестяную банку с листовым чаем и пластиковый контейнер с её таблетками и положила во вторую сумку. Следом из ванной перекочевали её халат, шампунь и крем для рук.
— Лена, ты меня слышишь или нет? — в голосе свекрови появились металлические нотки, но она всё ещё улыбалась как взрослая неразумному подростку. — Кому ты характер показываешь? Я никуда на ночь глядя не поеду, у меня гости приглашены!
— Ключи от вашей квартиры на Уралмаше лежат у вас в чёрной сумке со вчерашнего вечера, — ровно сказала я, выдвигая ящик комода в большой комнате и складывая её постельное бельё и полотенца в картонную коробку. — Свет и вода там включены, ехать на такси двадцать минут.
— Павел! Ты мужчина в доме или кто?! Скажи своей жене, чтобы немедленно прекратила этот балаган! — повысила голос Любовь Викторовна.
Павел переступил с ноги на ногу, поставил пустой салатник на край стола и отвернулся к окну.
— Лен, ну правда, давай завтра спокойно поговорим, сейчас же родственники уже в такси едут, — глухо сказал он в стекло.
Я подошла к обувнице в прихожей, взяла все семь пар новых серых тапочек в прозрачной плёнке со штрихкодами маркетплейса и уложила их поверх полотенец в картонную коробку. Потом выставила обе клетчатые сумки и коробку к самому порогу.
Стрелки настенных часов показали ровно пять. Внизу затрещал домофон.
Любовь Викторовна метнулась к трубке, нажала кнопку и лихорадочно зашептала мне, хватая меня за рукав домашней кофты:
— Спрячь сумки в кладовку сейчас же! Не позорь меня перед Раисой и девочками из управления! Они поднимаются!
Я отцепила её пальцы от своего рукава, сняла с вешалки её осеннее пальто и открыла входную дверь настежь.
Двери лифта разъехались. На лестничную площадку вышли семь человек: грузная тётя Раиса с коробкой торта наперевес, её муж дядя Виктор с пакетом мандаринов, нарядная племянница Кристина под руку с мужем Денисом и три бывшие коллеги свекрови в шёлковых блузках с большим букетом жёлтых хризантем.
— Любочка, с выходом на заслуженный отдых тебя! — зычно начала с площадки тётя Раиса и осеклась, упёршись взглядом в две огромные клетчатые сумки и картонную коробку на пороге.
— Здравствуйте, — громко и чётко сказала я, протягивая побелевшей свекрови её пальто и чёрную сумку. — Очень хорошо, что вы приехали ровно в пять и что вас ровно семь человек. У Любови Викторовны как раз три места багажа, пальто и пакет с продуктами из холодильника — поможете ей всё за один раз до такси донести.
Тётя Раиса растерянно заморгала, переводя взгляд с коробки с запечатанными тапочками на серое лицо сестры.
— Люба, а что происходит? Вы что, переезжаете? — спросила одна из бывших коллег, опуская букет хризантем.
Любовь Викторовна стояла в расстёгнутых ботинках, хватая ртом воздух, и не могла выдавить ни слова. Вся её уверенность слетела за одну секунду.
— Любовь Викторовна сегодня в три часа дня отнесла моего трёхлетнего ребёнка с температурой на помойку и поставила в одной сандалии у мусорных баков, чтобы отучить его плакать, — без крика, глядя прямо в глаза гостям, произнесла я. — А в прошлый четверг делала то же самое, пока я была на работе. Поэтому она возвращается в свою квартиру на Уралмаш прямо сейчас. Виктор Иванович, Денис, берите сумки, они не тяжёлые.
На лестничной площадке стало так тихо, что было слышно, как гудит мотор лифта на верхнем этаже. Коллега в очках сделала шаг назад к ступенькам. Племянница Кристина молча посмотрела на тётку, потом толкнула мужа в плечо:
— Денис, бери клетчатую.
Любовь Викторовна деревянными руками взяла у меня своё пальто. Она не кричала и не оправдывалась — только смотрела на свои семь пар тапочек в коробке пустыми, непонимающими глазами.
Тёплые ладошки
В семь вечера того же дня, когда за стихшими на лестнице шагами давно закрылась дверь, Павел вышел из большой комнаты со своим серым дорожным рюкзаком на плече и сумкой от ноутбука в руке.
Я сидела на кухне и кормила проснувшегося Мишу тёплым картофельным пюре.
— Ты куда собрался? — спросила я, не опуская ложку.
Павел остановился в дверном проёме кухни, глядя на носки своих кроссовок.
— Я к матери на Уралмаш поеду на пару дней, — негромко сказал он, так и не подняв головы. — У неё там давление наверняка подскочило после такого позора при всей родне. Нельзя было так при людях, Лен. Можно было внутри семьи решить.
— Когда твоя мать ставила твоего трёхлетнего сына в лужу возле мусорных баков на глазах у всего двора, тебя чужие люди не смущали, — ответила я. — Ключи от квартиры положи на обувницу.
Павел постоял секунду, полез в карман куртки, выложил связку ключей с кожаным брелоком на пустую полку обувницы, где утром лежали семь упаковок с тапочками, и вышел.
Больше он за вещами сам не поднимался — в воскресенье прислал грузчика из доставки, и я вынесла его коробки с одеждой и зимнюю резину с балкона к лифту.
В среду мы с Мишей возвращались из аптеки после моей дневной смены. Температура у него спала ещё в выходные, белый уголок коренного зуба наконец прорезался. Мы зашли в «Пятёрочку» у нашего дома, взяли пакет молока, буханку свежего чёрного хлеба и четыре красных яблока.
MDЕщё 2
У подъезда на лавочке сидела Зоя Павловна со своей таксой. Увидев нас, она улыбнулась и потянула поводок к себе:
— О, Михаил Павлович в новых ботинках топает! Ну как вы, Лена, тихо у вас теперь?
— Тихо, Зоя Павловна, спасибо, — ответила я, доставая из кармана магнитный ключ от домофона.
MD
— И слава богу, — кивнула соседка. — А то я вчера в окно гляжу — гуляете вдвоём, смеётесь, никто за ребёнком с криком не бегает. Так-то оно спокойнее.
— До свидания, тётя Зоя! — громко сказал Миша и помахал ей варежкой.
Мы поднялись на третий этаж. В прихожей пахло только яблоками из нашего пакета и чисто вымытым линолеумом. На комоде в гостиной снова стоял синий пластиковый гараж и лежали цветные карандаши.
Я поставила пакет на кухонный стол, сняла куртку и присела на табуретку в коридоре, чтобы расшнуровать свои ботинки после двенадцати часов за прилавком. Руки с улицы ещё не согрелись, пальцы плохо слушались.
Миша сам расстегнул липучки на своих новых тёмно-синих ботинках, аккуратно поставил их носками к стенке на нижнюю полку обувницы — точно туда, где раньше стояли туфли свекрови, — потом сбегал в комнату и принёс мои мягкие домашние тапочки.
Он поставил их передо мной на пол, забрался ко мне на колени и накрыл мои холодные пальцы своими маленькими горячими ладонями.
— Мам, я сам ботиночки убрал, видел? — деловито спросил он, заглядывая мне в лицо.
— Видела, Мишенька. Спасибо.
Он подышал мне на пальцы, как я дышала ему в пятницу после двора, прижался щекой к моему плечу и тихо спросил:
— Мам, а у тебя ручки согрелись?
— Согрелись, — сказала я и обняла его.
А вы бы смогли простить свекровь и мужа после такого поступка с ребёнком ради сохранения семьи, или в такой ситуации выставить за дверь при гостях — единственно верный выход?
А зачем я буду просить деньги у сына, если у тебя зарплата больше? — ехидно спросила свекровь