– Лёгонький, – сказала свекровь и качнула мой свёрток на ладони. – Граммов двести. Значит, опять уценёнка.
За столом засмеялись, Регина первая.
Было Восьмое марта, у Антонины Борисовны собрались свои: мы с Игорем, его сестра с мужем и соседка по даче Зоя Ильинична. Пахло мимозой и горячим тестом, в серванте позвякивал хрусталь. А я смотрела на руку с янтарным перстнем, на которой покачивался мой подарок, и считала. Это был девятый.
Столько я принесла в этот дом за три года, что замужем за её сыном. День рождения, Новый год, Восьмое марта, и каждый раз одно и то же представление. Свекровь тридцать лет отработала товароведом в универмаге и вещи до сих пор принимает, как партию на складе: взвесить, вывернуть, найти ярлык, объявить цену. Вслух и при всех.
Она развернула бумагу и вытянула палантин. Серо-голубой кашемир, я выбирала его две недели и трижды возвращалась в магазин, только чтобы ещё раз потрогать. Он был тёплый даже на вид.
– Так, – Антонина Борисовна сдвинула очки на кончик носа и вывернула край наизнанку. – Ярлык срезала. Это чтоб я состав не прочла?
– Ярлык я сняла, потому что он колется.
– Колется синтетика. – Она потёрла ткань двумя пальцами и тут же вынесла приговор: – Рынок, рублей четыреста. Меня не проведёшь, я тридцать лет на товаре.
Палантин полетел на спинку стула, как кухонное полотенце.
Потом настала очередь Регины. Сестра Игоря вручила коробку размером с табурет, и свекровь приняла её обеими руками.
– Вот это вес! Килограмма три. Дочь знает, что матери дарить.
В коробке лежал набор кастрюль. Точно такой же я видела на маркетплейсе за две девятьсот, со скидкой. Но в этом доме цену определяют килограммы, и я промолчала.
Почему я столько это глотаю? Вопрос я задавала себе каждый праздник, и ответ был один. Замуж я вышла в сорок пять, после развода, и начинать второй брак с войны не хотела. Игорю тогда было сорок шесть, и до меня он жил с мамой. На самом деле она сына не отдала, она его мне одолжила и напоминала об этом трижды в год. Три вечера в году – разве это цена за спокойный брак?
Я ведь пробовала по-другому. Говорила с мужем, но он просил не обращать внимания. Однажды вместо подарка принесла конверт. Свекровь пересчитала купюры над салатом и сообщила гостям: «Пять тысяч. Щедро живёт парикмахерша».
Парикмахерша. Я колорист, ко мне записываются за три недели, и зарабатываю я больше её сына. Наверное, в этом всё и дело.
– Игорёк, – свекровь постучала ногтем по столешнице, – ты жене денег-то давай побольше. А то стыдно: носит матери некондицию, люди же смотрят.
Игорь крутил на пальце брелок от машины и разглядывал скатерть.
У меня загорелись уши. Я заметила, что двигаю вилку: кладу её к ножу, ровно, параллельно. Так я раскладываю на работе расчёски, когда клиентка говорит гадость, а отвечать нельзя.
Здесь было можно.
Я достала телефон, открыла приложение магазина и положила его перед свекровью экраном вверх.
– Восемь тысяч четыреста. Кашемир, Монголия, состав там же. Читайте вслух, Антонина Борисовна, вы же любите вслух.
Смех тут же оборвался. Регинин муж вытянул шею к экрану и присвистнул.
– И ещё, – сказала я. – Игорь мне денег не даёт. Бюджет у нас раздельный, на подарки вам я трачу свои. Пятьдесят одна тысяча, если кому интересно.
Свекровь смотрела в телефон поверх очков, и ноготь больше не стучал.
– Значит, обсчитали тебя, – выговорила она наконец. – Кашемир ей. Тебя обмануть – раз плюнуть.
Но палантин со стула она всё-таки сняла и переложила к себе на колени.
В прихожей я застёгивала сапоги одна, остальные ещё допивали компот. Молния не слушалась, пальцы были как чужие. Все эти праздники я молчала, а потребовался всего-то чек из телефона. И ведь никто не рухнул, даже люстра висит.
Игорь долго прогревал двигатель, потом хмыкнул.
– Ну ты дала с чеком. Мать теперь неделю дуться будет.
– Пусть дуется.
Он засмеялся, и мне на минуту стало очень легко. Но я уже поняла, что ничего не кончилось: уценили в тот вечер меня, а не палантин, и чеком от такого не отобьёшься.
А в апреле у свекрови заглохла «Калина». И мои субботы перестали быть моими.
***
«Калина» была две тысячи восьмого года, и мастер в сервисе сказал честно: ремонт встанет в сто десять тысяч, дороже самой машины. А у свекрови дача в двадцати шести километрах от города, рассада, клубника и твёрдое убеждение, что автобус придуман для неудачников.
Игорь работает на хлебокомбинате сменами, два через два, и на смену его возит заводская развозка. Наш «Дастер» в такие дни стоит под окном, о чём Антонина Борисовна прекрасно знала.
– Аль, ну до осени, – попросил муж. – Она же одна.
Я согласилась. Только тут надо объяснить про субботу. У колориста это главный день недели: три сложных окрашивания, одиннадцать тысяч мне на руки. К середине июля я отвезла свекровь на дачу девять суббот из четырнадцати. Считать умеет не только товаровед: почти сто тысяч уже прошли мимо моей кассы. А сколько ещё пройдёт?
Одиннадцатого июля мы выехали в семь утра. Свекровь сидела сзади, обложенная пустыми ящиками под клубнику, и руководила.
– Тормозишь, как таксистка. Игорёк мягче водит.
В салоне пахло укропом и нагретым пластиком, кондиционер она велела выключить: продует. Я молчала и смотрела на дорогу. За эти поездки я узнала, что криво паркуюсь, поздно включаю поворотник и что женщине под пятьдесят вообще лучше ездить пассажиром.
На участке я понесла ящики вглубь и остановилась у забора. За штакетником, на соседских садовых качелях, лежал плед. Серый, в ёлочку, с кожаной нашивкой в углу. Мой новогодний подарок, пять тысяч шестьсот.
– Зоя Ильинична, – окликнула я, – откуда у вас этот плед?
Соседка выпрямилась над грядкой и вытерла руки о фартук.
– Так Тоня отдала, ещё зимой. Сказала, лишний, девать некуда. – Она посмотрела на меня и тут же осеклась. – Альбиночка, я ж не знала, что он дарёный.
– Вы ни при чём.
Свекровь уже стояла на коленях в клубнике и обрывала усы. Солнце пекло, гудели шмели, от земли тянуло теплом и ягодой. Под коленями у неё лежало что-то мягкое, сложенное в несколько раз. Серо-голубое.
Я подошла ближе. Мой кашемир был втоптан в междурядье, в бахроме застряли сухие травинки.
– Антонина Борисовна, это палантин?
– А чего добру пропадать? – Она даже не обернулась. – Колени у меня не казённые. Хоть какая-то польза от твоей дешёвки.
Во рту стало кисло, как от незрелой смородины. Ящики я поставила на дорожку, очень ровно, вдоль бордюра.
– Встаньте, пожалуйста.
– Чего?
– Встаньте с моего подарка.
Свекровь поднялась, скорее от удивления. Я вытянула палантин у неё из-под ног, встряхнула, сложила вчетверо, уголок к уголку, и убрала в сумку. Земля сыпалась мне на босоножки.
– Его я заберу. И субботы свои заберу тоже. С восемнадцатого числа я по субботам работаю.
– А меня кто возить будет?
– Игорь, когда выходной. Или такси. Тысяча сто в одну сторону, я узнавала.
– Ишь, счетовод! – Она упёрла руки в бока, перстень блеснул на солнце. – Дарёное назад не берут, не слыхала?
– Дарёным грядки не застилают.
Она открыла рот и закрыла. Потом крикнула через забор, какие нынче пошли невестки, но Зоя Ильинична сделала вид, что не слышит.
Обратно я её, конечно, довезла. Не бросать же человека за городом с полными ящиками. Всю дорогу мы молчали, и впервые никто не сказал мне про поворотник.
Высадив её у подъезда, я ещё долго сидела в машине с выключенным двигателем. Сумка на соседнем сиденье пахла землёй. Мне на самом деле было и страшно, и весело сразу: неужели всё это время хватило бы одного слова?
Палантин я сдала в химчистку, девятьсот рублей, и он вернулся как новый. А следующую субботу провела у кресла: три головы, одна сложнее другой, и полная выручка в кармане фартука.
В перерыве я открыла сайт объявлений. Там с июня висела белая «Гранта» двадцать второго года: один хозяин, сорок одна тысяча пробега, шестьсот девяносто. На свою машину я копила два с половиной года, по восемнадцать тысяч в месяц, и набрала пятьсот сорок. К весне доберу, решила я и поставила объявление в закладки.
А второго августа Игорь пришёл от матери и сел напротив. Три такси она записала на него: шесть шестьсот.
– Аль, давай решать. У неё в сентябре семьдесят. Давай подарим ей машину.
***
Субботы я себе вернула, а покоя не прибавилось. Теперь Игорь менялся сменами, терял в деньгах и каждую пятницу ходил по квартире с телефоном у уха: мать диктовала, во сколько за ней заезжать. Проблема переехала с дачи ко мне на кухню.
Поэтому над его предложением я думала недолго. Купи я машину себе, стану семейным извозчиком уже навсегда. А свекровь на колёсах возит себя сама.
Скинуться решили втроём. Регина обещала двести тридцать тысяч к первому числу, с зарплаты. У Игоря нашлось сто семьдесят, больше не позволял кредит за «Дастер». Остальные двести девяносто были мои.
– Есть «Гранта», – сказала я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. – Белая, я за ней с июня слежу.
Я показала ему объявление.
– Дороговато, – Игорь почесал бровь. – Может, попроще, тысяч за четыреста?
– За четыреста будет ведро. Встанет твоя мать на трассе, и кому она позвонит? Мне.
Спорить он не стал.
Смотреть «Гранту» мы поехали в четверг вечером, после моей смены. Продавец, сухой дядечка в жилетке с карманами, ждал у гаражей на другом конце города и первым делом открыл капот. Игорь нырнул туда с фонариком, а я обошла машину кругом. Белая, чистая, на заднем стекле ни одной наклейки. Вживую она оказалась лучше, чем на фотографиях.
– Садитесь, чего вокруг ходить, – сказал продавец. – Один хозяин, я сам. Торговаться не буду, цена в объявлении.
Я села за руль. Мужчины гудели под капотом про ремень и свечи, а я слушала вполуха. Кресло было отодвинуто под высокого водителя, и я подтянула его к себе, подняла спинку, поправила зеркало. В салоне пахло резиновыми ковриками и немного яблоком. Руль лёг в ладони так, будто я ездила на ней давно. Два с половиной года я рисовала себе именно эту минуту, только ключи потом должны были остаться у меня.
– Ну как? – Игорь заглянул в окно. – Матери подойдёт?
– Подойдёт.
– Ты чего такая?
– Ничего.
Я отодвинула кресло на место. Не моя, нечего и подгонять под себя. Он не понял, а объяснять я не стала. Да и что тут объяснишь? Что жена сорока восьми лет ревнует машину к свекрови?
Обратно ехали на «Дастере», и с дороги Игорь набрал сестру. Включил громкую связь, чтобы всё было по-честному.
– Ой, какие вы молодцы! – закричала Регина на весь салон. – Мамулечка с ума сойдёт! Конечно, я в доле, о чём разговор. К первому, как штык.
– Точно к первому? – спросила я. – Продавец дольше ждать не станет.
– Аль, ну ты прямо как в банке. Сказала же: зарплата придёт, и сразу переведу. Ой, всё, меня ребёнок зовёт, целую!
Она отключилась. Игорь довольно хлопнул себя по колену: видишь, мол, семья. И я в тот вечер на самом деле поверила, что семья. Втроём, поровну, по-людски. Очень уж мне хотелось в это верить.
Свою машину я отдавала сама. Наверное, это было самое трудное во всей истории, но рассуждала я так: я покупаю не автомобиль свекрови, я покупаю тишину по пятницам. Двадцать четвёртого августа я перевела продавцу задаток, тридцать тысяч.
А двадцать восьмого мы сидели на диване. Бубнил телевизор, из кухни тянуло жареными кабачками, Игорь крутил брелок. Мой телефон завибрировал на столике и пополз к краю.
Чат назывался «Юбилей мамы». Регина собрала в нём девятнадцать человек: родню из Сызрани, двоюродных, подруг. Она спрашивала, кто что дарит, чтобы не повторяться.
Ответила именинница.
«Мне много не надо. Альбине отдельно: шарфиков, пледиков и прочей уценёнки не неси. Лучше приди с пустыми руками, чем опять меня перед людьми позорить».
Под сообщением одна за другой всплывали смеющиеся рожицы. Регина, её муж, какая-то тётя Люба. Потом тётя Люба написала: «Тоня, ну ты скажешь!»
Я перечитала дважды. Половину этих людей я видела один раз, на свадьбе, и они уже знали про меня главное: дарит уценёнку.
– Не отвечай, – сказал Игорь. – Аль, ну она же не со зла. Ей публика нужна, она при людях всегда такая.
А я при людях какая?
Он взял свой телефон, и я подумала: сейчас напишет. Хоть два слова, хоть «мам, прекрати». Он долго возил пальцем по экрану и наконец отправил.
В чате появилась обезьянка, закрывшая глаза ладошками.
Мой муж, сорока девяти лет, мастер смены, заступился за меня обезьянкой! Щёки стали горячими. Я сдвинула пульт к краю столика и положила рядом очки, параллельно, дужка к дужке.
Потом набрала ответ сама и проверила каждую букву.
«Антонина Борисовна, палантин стоил восемь тысяч четыреста, чек могу выслать сюда. Плед – пять шестьсот, сейчас он у вашей соседки по даче. На юбилей я приду, и подарок будет. Только оценивать его вслух не надо».
Отправила. Под сообщением тут же побежали отметки «прочитано».
– Зачем ты, – выдохнул Игорь. – При всех-то.
– А она при ком?
Чат молчал сорок минут, ни одной рожицы. Потом свекровь написала: «Ишь, прейскурант выкатила». И всё. Тётя Люба вышла из сети.
Ночью я стояла на кухне у тёмного окна и слушала, как гудит холодильник. Мне показалось, что я сожгла мост, по которому всё равно никто не ходил. Жалко не было.
А в субботу вечером на экране высветилось «Антонина Борисовна». Звонила она мне, а не Игорю, впервые.
– Альбин, ну чего ты при родне-то. – Голос был очень мягкий, непривычный. – Я ж любя. Язык у меня такой, прилавочный. Ты приходи. И это, слушай, покрась меня к юбилею, а? Чего я в чужую парикмахерскую пойду, когда своя в семье.
В воскресенье я красила её на её же кухне. Пахло краской, шуршала фольга, свекровь сидела под полотенцем смирная и маленькая.
– Руки у тебя лёгкие, – сказала она в зеркальце. – Игорю повезло, чего уж.
Я смывала состав тёплой водой и думала: неужели семьдесят лет всё-таки меняют человека? Одно только царапало. Позвонила она мне лично, а сообщение в общем чате так и висело, на виду у всей родни.
Я от этой мысли отмахнулась. Зря.
В понедельник написала Регина: «Аль, тут такое дело. Двухсот тридцати у меня не будет».
***
Ипотека, объяснила Регина, сами понимаете: вы начните, а я потом догоню. До юбилея оставалось пять дней. Игорь ходил за мной по квартире и обещал возвращать с каждой зарплаты, задаток уже лежал у продавца, а в ушах ещё стояло воскресное «руки у тебя лёгкие». Первого сентября мы оплатили машину. Моих вышло пятьсот двадцать тысяч, на счёте осталось двадцать.
Условие я поставила одно: плачу я, значит, в договоре моя фамилия. На свекровь перепишем в понедельник после праздника, заодно и на учёт. Игорь не спорил. Он придумал сюрприз: ключи в маленькую коробочку, под открытку, в папиросную бумагу, чтобы не звякнули раньше времени.
– Может, сразу скажем? – спросила я.
– Ты что! Мать обалдеет.
Пятого сентября в банкетном зале кафе собрались двадцать два гостя. Пахло лилиями и запечённой курицей, над столом покачивались золотые шары. Белая «Гранта» с утра стояла под окнами, Игорь сам её пригнал. Я пила клюквенный морс: по плану мне ещё предстояло везти именинницу домой на её новой машине.
Антонина Борисовна сидела во главе стола в бордовом платье, с моим пепельным блондом на голове. Подарки она принимала как всегда, с комментариями.
Регина вынесла коробку с золотым бантом. Робот-пылесос.
– Килограмма четыре! – Свекровь качнула её на двух руках. – Вот дочь! Знает, что матери надо.
Гости захлопали. Потом Игорь подтолкнул меня локтем, и моя коробочка в крафтовой бумаге поплыла по рукам во главу стола. Он сиял.
Свекровь положила её на ладонь. Перстень, очки на кончике носа, пауза для публики.
– Граммов сто. – Она оглядела гостей. – Опять дешёвку принесла!
И захохотала. За ней засмеялся весь стол, сначала Регина, потом остальные. Свекровь рванула бумагу, не переставая смеяться.
– Коробчонка без фирмы. – Она приподняла крышку. – Открыточка да бумажки.
– Мам, ты внутрь загляни, – сказал Игорь.
– Чего я там не видела?
– Мам, ну посмотри.
Она отмахнулась и тут же сунула коробочку соседке слева.
– Зой, возьми себе. Под пуговицы сгодится.
Зоя Ильинична держала её двумя пальцами, как чужой кошелёк. Кто-то ещё смеялся. Я положила вилку рядом с ножом, ровно, и встала. Во рту было сладко и вязко от морса.
Стол был длинный, и пока я его обходила, в зале становилось всё тише.
– Зоя Ильинична, позвольте.
– Возьми, дочка. Мне чужого не надо.
Я развернула бумагу, и ключи звякнули на весь зал.
– Это от машины. «Гранта», белая, стоит под этим окном. Минуту назад она была ваша.
Свекровь повернулась к окну, потом к сыну.
– Игорёк, это правда?
– Мам, это тебе. Мы хотели сюрпризом.
– Так давай сюда! – Она протянула руку через тарелки. – Это сын мне купил! Его деньги!
– Его там сто семьдесят тысяч из шестисот девяноста. Верну ему сегодня же. Остальное моё, и в договоре моя фамилия.
– Альбина, ты в своём уме? – крикнула Регина. – У мамы юбилей!
– Регина, твоя доля так и не пришла. Самое время: купите маме машину вдвоём.
– Аль, не при людях. – Игорь поднялся. – Дома решим. Отдай.
– При людях меня три года взвешивали. При людях и закончим.
Свекровь тяжело опустилась на стул. Лицо у неё стало растерянным и очень старым.
– Я ж не знала! Кто ж так дарит? Дарёное назад не берут!
– Вы его не взяли. Вы его отдали не глядя.
Я опустила ключи в сумку, к договору, и пошла к выходу.
На улице было ветрено. Я села в «Гранту», подвинула кресло под себя и завела. В салоне пахло чужим освежителем, а в багажнике так и лежал красный бант, который мы не успели привязать.
Из окна кафе на меня смотрели человек десять. Игорь не вышел.
Дома я перевела ему его долю и положила телефон экраном вниз. Радости не было. Было пусто, как в зале после последней клиентки, и крутился один вопрос: а если она на самом деле не знала?
Ночевать муж не пришёл.
***
Прошло три недели.
Из чата «Юбилей мамы» меня удалили в тот же вечер. Родне Антонина Борисовна рассказывает, что невестка обобрала пенсионерку в день юбилея, и половина Сызрани ей сочувствует. Регина прислала одно сообщение: «Ты нам больше не родня». Своей доли на машину маме она так и не нашла.
Зато Зоя Ильинична передала через Игоря мой плед. Выстиранный, сложенный вчетверо.
Игорь вернулся на третий день. Перевод принял, спасибо не сказал. Мы разговариваем про хлеб, про счётчики, про погоду, а про мать молчим. Один раз он всё-таки не выдержал.
– Ты наказала не её, – сказал он. – Ты наказала меня. Это я теперь каждую субботу между вами.
По субботам он возит её на дачу сам, на «Дастере», и возвращается к ночи молчаливый. Брелок он уже не крутит. В тот дом я не хожу, и на Новый год подарка от меня не будет, первый раз с самой свадьбы.
А я по субботам работаю. Три головы, мои одиннадцать тысяч, и к салону я подъезжаю на белой «Гранте». На той самой, за которой следила с июня и которую чуть не подарила.
Ключи ношу в кармане пальто. Иногда достаю и качаю на ладони, как она. Граммов сто, не больше.
— Ой, телефон дома забыла. Придётся вам самим оплачивать банкет, — улыбнулась Людмила. У родни мгновенно пропал аппетит