— Да, я уже на месте. Нет, не открывают пока. Ничего, подожду.
Я остановилась на три ступеньки ниже. Ключ в кармане куртки впился в ладонь.
— Здравствуйте, Нина Андреевна.
Она обернулась. Улыбнулась, как улыбаются люди, которых не ждали, но которые знают, что их пустят.
— Оленька! А я думала, ты на работе.
— Была.
Поднялась. Открыла дверь. Она вошла первой. Сумка стукнулась о косяк. Я занесла пакеты, закрыла дверь на оба замка, как всегда делаю, когда возвращаюсь домой.
— Вы надолго?
— Ой, ну как получится. Дай хоть с дороги переоденусь.
Она прошла в комнату. Я осталась в прихожей. Смотрела, как её зонт капает на пол. Раньше бы схватила тряпку. Сейчас стояла и смотрела.
Андрей позвонил через сорок минут. Я успела вытереть лужу, сварить суп, порезать хлеб и выслушать историю про соседку из Саратова, у которой «такое же давление, представляешь, и ничего, живёт».
— Мама доехала? — спросил он.
— Доехала.
— Ну и отлично. Слушай, я сегодня задержусь. Ты её покорми чем-нибудь.
— Покормлю.
— Только не спорь с ней. Она переживает.
Я промолчала. Он не заметил.
Вечером Нина Андреевна раскладывала вещи в шкафу в нашей спальне. Не в гостевой. В нашей. Я зашла за зарядкой. Она стояла ко мне спиной и перевешивала мои платья на край.
— Это мой шкаф, — сказала я.
— Оля, ну что ты как неродная. Мне же надо куда-то повесить. У тебя вон сколько всего.
— Гостевая комната свободна. Там шкаф пустой.
— Там темно. И окно во двор, а мне свет нужен. У меня глаза уже не те.
Я забрала зарядку и вышла.
Ночью лежала и слушала, как она ходит по коридору. Открыла воду. Долго. Закрыла. Ещё раз открыла. Потом щёлкнул выключатель. Тишина.
Андрей спал на спине, ровно дыша. Я лежала и думала про то, что квартира записана на меня. Ипотека закрыта два года назад. Деньги вносила я. Ремонт делала я. Плитку выбирала я. Андрей тогда сказал: «Делай как хочешь, лишь бы без розочек». Я сделала без розочек.
Теперь в моей спальне висели её платья.
Утром она переставила соль.
— Так удобнее, — объяснила. — У тебя всё не по-людски.
— Мне было удобно.
— Привыкнешь.
Я не ответила. Собралась на работу. Выходя, услышала, как она звонит кому-то и говорит:
— Нет, невестка у меня… сама понимаешь. Но ничего, я её перевоспитаю.
Дверь закрылась. Я постояла на лестничной клетке. Щёлкнул свет. Нет, не лифт. Это внутри.
На работе не могла сосредоточиться. Открыла «Госуслуги», проверила право собственности. Всё на месте. Я. Единолично. Приобретено до брака. Андрей не вписан. Он и не просил никогда. Говорил: «Твоя квартира, я туда просто жить пришёл».
Теперь в мою квартиру пришли ещё и жить.
Вечером она приготовила ужин. Борщ. Мой казан. Моя разделочная доска. Нож, которым я режу мясо только после мытья с содой, лежал в раковине.
— Ты чего такая хмурая? — спросил Андрей. — Мама старалась.
— Я не просила.
— Оля, ну началось.
Нина Андреевна села напротив. Подпёрла щёку рукой. Смотрела на меня с сочувствием.
— Ты ешь, ешь. Может, и не так вкусно, как у тебя, но от души.
Я ела. Борщ был нормальный. Вкусный даже. От этого тошнило сильнее.
После ужина Андрей ушёл в зал. Я мыла посуду. Она стояла рядом с полотенцем.
— Оль, я тебе вот что скажу. Ты на меня не злись. Я ведь не навсегда. Просто переждать надо. Ты же знаешь, там у меня с потолком беда. Сосед сверху залил, ремонт затеял. Комиссия ходит, акты составляют. А я нервная стала. Андрюше сказала — он сразу: «Приезжай к нам». Он у меня золото.
Она вытерла тарелку. Поставила в шкаф. Туда, где у меня стояли чашки. Нашла место.
— А ты уж прости, что потеснила. Свои люди — сочтёмся.
Я закрыла воду. Руки мокрые. Полотенце она держала.
— Вы с Андреем заранее решили?
— Ну а как? Семья. Он сказал, ты не против будешь.
— Он сказал или вы решили, что он скажет?
Она улыбнулась. Мягко. Так, как умеют женщины, которые всю жизнь добивались своего через «я же как лучше».
— Оля, ну что ты цепляешься. Ешь, пей, живи. Я мешать не буду.
На следующий день я пришла домой в шесть. В квартире пахло уксусом. На кухне стоял таз с какими-то тряпками. Подоконник вымыт. Мои орхидеи переставлены на холодильник.
— Это что? — спросила я.
— Генеральную уборку делаю. У тебя там под батареей знаешь что творилось?
— Это мой дом. Я сама решаю, что мне мыть.
— Так я же помочь! — она всплеснула руками. — У вас обоих работа, времени нет. А я чем хуже?
— Вы гость. Гости не моют батареи.
— Да какой я гость! — засмеялась она. — Я мать твоего мужа.
Андрей пришёл поздно. Я ждала на кухне. Свет не включала, сидела в темноте. Слышала, как он раздевается, как мать выходит к нему, что-то шепчет. Смеются.
Зал. Телевизор. Щёлкает канал.
Я вошла.
— Надо поговорить.
— Прямо сейчас? — он не оторвал взгляд от экрана.
— Сейчас.
Мать сидела в кресле. Поджала ноги. В моём пледе.
— Нина Андреевна, выйдите, пожалуйста.
— Оля, ну зачем так официально…
— Выйдите.
Она посмотрела на Андрея. Тот махнул. Поднялась, вышла, не закрыв дверь до конца. Я сама закрыла. Плотно.
— Андрей, сколько она планирует жить?
— Ну а что? Недели две, может, три. Пока ремонт не закончат.
— Кто ремонт делает? У неё квартира в Саратове, а мы в Москве. Комиссия из Саратова приедет?
— Какая разница? Маме надо где-то пожить.
— Это мой дом.
Он выключил телевизор. Посмотрел на меня. Не зло. Скорее устало.
— Оля, ну хватит. Мой дом, твой дом. Мы семья.
— Нет. Мы семья — это мы с тобой. А она — гостья. Которая вошла без приглашения.
— Она моя мать.
— А это моя квартира. Моя. По документам. Я за неё платила. Я жила здесь, когда тебя ещё не знала. И она не имеет права переставлять мои вещи, спать в моей кровати и решать, где мне хранить соль.
Он встал. Подошёл. Положил руки на плечи.
— Оль, ну прости. Я виноват, что не предупредил. Давай она поживёт немного, и всё наладится.
— Что наладится?
— Ну… ты привыкнешь.
Я сняла его руки.
— Я не хочу привыкать к тому, что мой дом перестаёт быть моим.
— Ты преувеличиваешь.
— А ты преуменьшаешь.
Он вздохнул. Отвернулся. Открыл дверь. Мать стояла в коридоре, на расстоянии, которое не оставляло сомнений: слышала всё.
— Не ссорьтесь из-за меня, — тихо сказала она.
— Никто не ссорится, — бросил Андрей и ушёл в ванную.
Она посмотрела на меня. В глазах — ни раскаяния, ни злости. Только спокойное знание: она уже победила. Потому что сын на её стороне. Потому что она «мать». А я «всего лишь жена».
Ночью не спала. Встала. Прошла на кухню. Открыла шкафчик — соль опять не на месте. Переставила. Включила чайник. Не для чая, чтобы просто шумел. Шум перекрывал тишину дома, которая стала чужой.
Сформулировала.
Это не его дом. Это мой дом. Он пришёл сюда жить — да. Он любит меня — да, наверное. Но он не понимает, что уважение не в словах «прости, что не предупредил». Уважение — это спросить. Позвонить и сказать: «Мама просится, я хочу понять, как ты к этому».
Он не спросил. Он решил. За меня.
Утром я собрала её сумку.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Помогаю вам собраться. Вам нужно вернуться в Саратов.
— Андрюша! — она позвала так, словно я её ударила.
Он вышел из спальни с полотенцем на шее. Увидел сумку. Меня. Мать.
— Оля, ты что?
— Я вызвала такси. До вокзала.
— Какое такси? Ты в своём уме?
— В своём. Твоя мать — взрослый человек. У неё есть квартира. Если там ремонт — пусть снимет жильё. Или ты сними ей. А здесь — мой дом. И я не обязана терпеть.
— Она моя мать!
— А я твоя жена. И это мой дом.
Мать заплакала. Тихо, по-настоящему. Села на табуретку в прихожей. Закрыла лицо руками.
— Я знала, знала… Он так и не женился по-настоящему. Всё эта… со своими порядками.
— Мама, успокойся.
— Она меня выгоняет. Родную мать выгоняет из дома!
Я стояла у двери. В руке — ключи от её квартиры. Она оставила их в вазочке, которую я купила в Стамбуле.
— Никто вас не выгоняет. Я прошу вернуться туда, где вы живёте. Это не выгонять. Это возвращать границы.
Она не слушала. Рыдала. Андрей обнял её. Смотрел на меня поверх её головы. Глаза чужие.
— Я не ожидал.
— Я тоже.
Такси приехало через двадцать минут. Она не хотела. Он уговаривал. Я не участвовала. Стояла на кухне и смотрела, как капли на окне ползут вниз. Дождь начался.
Потом хлопнула дверь.
Я вышла в пустую прихожую. Сумки нет. Зонта нет. На полу — след от колёсиков. Я вымыла пол. Переставила соль обратно. Орхидеи вернула на подоконник.
Андрей не разговаривал три дня. Ел, спал, смотрел телевизор, уходил на работу. Я жила в этой же квартире и не могла понять, кто из нас гость.
На четвёртый день он сказал:
— Я поеду к маме на выходные.
— Хорошо.
— Ты могла бы извиниться.
— За что?
— За такси. За то, что выставила её.
Я положила нож на доску. Развернулась.
— Андрей. Она вошла в мой дом без моего согласия. Спала в моей кровати. Переставляла мои вещи. А ты ни разу не спросил меня, как я. Ты спросил, покормила ли я её.
— Она моя мать, Оля.
— А я твоя жена. Но это, видимо, не повод спрашивать.
Он взял куртку. Ушёл. Хлопнула дверь.
Я осталась.
Дом молчал. Но это было моё молчание. Мой воздух. Мои окна с дождём.
Я не знала, вернётся ли он. Не знала, позвоню ли я. Стояла посреди кухни, слушала, как капает кран. Не пошла чинить.
Просто стояла.
Соль стояла там, где должна. Плед лежал на своём месте. И это было единственное, что сейчас имело значение.
Свекровь приходила в гости перед праздниками и подъедала из холодильника все самое вкусное