По воскресеньям Наталья готовила на неделю. Это был её маленький ритуал, ещё с тех времён, когда она жила одна. В десять утра она надевала старый фартук в клетку, ставила на плиту большую эмалированную кастрюлю, синюю, с белым цветком на боку, и варила суп. Чаще всего куриный, с домашней лапшой, которую раскатывала сама. Потом лепила котлеты, куриные, с кабачком и зеленью, как делала мама. Потом запекала овощи. Раскладывала всё по контейнерам, подписывала маркером на крышках: «Пн», «Вт», «Ср». К часу дня кухня пахла укропом и чесноком, а в холодильнике стояли ровные ряды.
Квартиру Наталья купила в тридцать один год. Двухкомнатную, в кирпичном доме на тихой улице, с кухней девять метров и окном во двор, где росли каштаны. Копила на неё шесть лет. Работала технологом на хлебозаводе, по сменам, иногда в ночь. Подрабатывала, проверяя рецептуры для небольших пекарен. Снимала комнату на окраине, ездила на работу на двух автобусах. Сама себе стригла чёлку, покупала одежду раз в сезон, ни разу не была в отпуске дальше бабушкиной деревни. На взнос собрала почти половину. Остаток банк дал на семь лет. Последний платёж она внесла за полгода до свадьбы.
Это была её главная победа. Когда Наталья впервые повернула ключ в замке пустой квартиры, она села прямо на пол в прихожей и минут десять просто сидела, слушая тишину. Своя. Никто не придёт, не скажет: «Освобождайте».
С Алексеем она познакомилась через год. Он был инженером в проектном бюро, спокойный, аккуратный, с хорошим чувством юмора. На третьем свидании съел три её котлеты подряд и сказал, что вкуснее не ел никогда в жизни. Через полтора года они поженились. Алексей переехал к ней. Детей у них не было, и первое время оба считали, что так и должно быть.
Договорились сразу: всё общее делим пополам. Коммуналка, продукты, бытовая химия, интернет. Каждый месяц складывали чеки в коробку из-под печенья, в конце месяца считали. Наталья предложила это сама. Ей так было спокойнее: никто никому не должен. Первые три года Алексей честно переводил свою половину. Иногда даже больше, если Наталья брала много ночных смен.
Мать Алексея, Маргарита Павловна, жила в другом конце города. Она второй раз вышла замуж лет десять назад, за отставного военного, Петра Ильича, и переехала к нему в его трёхкомнатную квартиру. Свою однушку, которая осталась от первого брака, она тогда продала, а деньги, как говорил Алексей, «потратила на ремонт у Петра и на поездки». Маргарита Павловна любила красиво жить. Шубы, санатории, рестораны по праздникам.
Прошлой весной Пётр Ильич подал на развод.
Алексей узнал об этом по телефону, в субботу утром. Мать рыдала в трубку так, что Наталья слышала из кухни.
— Он меня выгоняет, Лёша! Сказал, чтобы через неделю духу моего не было! Это его квартира, у него документы! Мне некуда! Я на улице! Я старая женщина!
Маргарите Павловне было шестьдесят два. Она получала пенсию тридцать четыре тысячи, бывшая завсекцией в универмаге, с хорошим стажем. Но своего жилья у неё не было.
Вечером Алексей сел напротив Натальи на кухне.
— Наташа. Мама в беде. Можно она у нас поживёт? Временно. Пару месяцев. Пока снимет что-нибудь. Пока с разводом разберётся. Она обещает, что быстро.
Наталья очень дорожила своим пространством. Своей кухней. Своими воскресеньями. Тишиной. Она прекрасно понимала, что значит пустить в двушку взрослого человека, тем более свекровь.
Но Алексей смотрел на неё такими глазами.
— Хорошо, — сказала она. — Два месяца, Лёша.
— Два месяца. Обещаю.
Маргарита Павловна приехала через неделю. С тремя чемоданами, двумя коробками и фикусом в горшке. Обняла Наталью в прихожей, расцеловала в обе щёки.
— Наташенька, спасибо, родная. Ты меня спасла. Я буквально на пару месяцев. Я уже смотрю квартиры. Вот как найду, сразу съеду. Ты даже не заметишь, что я тут жила.
Она заняла вторую комнату, Натальин кабинет, где стоял письменный стол и швейная машинка.
Прошло два месяца. Маргарита Павловна про квартиры больше не говорила. Прошло четыре. На вопрос Натальи, как поиски, свекровь махнула рукой: «Ой, Наташа, такие цены, ты не представляешь. За однушку на окраине тридцать тысяч просят. Это же вся моя пенсия». Прошло семь. Разговоры о переезде прекратились совсем.
Зато Маргарита Павловна захватила кухню.
Сначала она просто «помогала». Потом стала готовить сама, каждый день. Потом объявила, что Наталья готовит неправильно.
— Наташенька, ну что ты за котлеты делаешь? С кабачком? Это же не котлеты, это стряпня какая-то. Котлеты должны быть из мяса. Из говядины со свининой. А это для больных.
— Наташа, а суп ты опять на курице варишь? Ну кто так варит? Суп надо на говяжьей косточке, часа четыре.
— Наташа, а это что у тебя? Запечённые овощи? Это кролику дать. Мужика надо мясом кормить.
Синюю эмалированную кастрюлю Маргарита Павловна убрала на антресоль. Достала свою, привезённую от Петра Ильича, огромную, нержавеющую. Натальины контейнеры с подписями сложила в пакет и вынесла на балкон. «Это ж прошлый век, Наташа. Еду надо есть свежую».
По воскресеньям Наталья больше не готовила. На кухне всегда стояла свекровь.
И продукты стали исчезать из холодильника с невероятной скоростью.
Маргарита Павловна ходила в магазин каждый день. В хороший, дорогой супермаркет у метро, а не в «Пятёрочку» за углом, куда ходила Наталья. Приносила тяжёлые пакеты. Говяжью вырезку. Свиную шейку. Охлаждённого сибаса и дораду. Сёмгу на стейки. Пармезан, камамбер, дорблю. Креветки. Оливковое масло в бутылках с иностранными этикетками. Красную икру к выходным. Свежую клубнику в январе.
— Для Лёшеньки, — говорила она. — Мальчик работает, ему надо хорошо питаться.
Наталья сначала не возражала. Она думала: ну, пусть. Свекровь старается, хочет быть полезной.
Только всё, что покупала Маргарита Павловна, она превращала в бурду.
Говяжью вырезку она тушила три часа, пока та не становилась серой и жёсткой, как подошва. Сибаса жарила в кляре, в таком количестве масла, что рыба плавала в нём, и пересаливала так, что потом хотелось выпить литр воды. Сёмгу варила в супе вместе с картошкой и перловкой. Пармезан тёрла в макароны по-флотски. Креветки клала в оливье. Всё было тяжёлое, жирное и очень солёное. Маргарита Павловна солила всё, всегда, щедро, не пробуя.
Наталья приходила вечером с завода. После смены, после двенадцати часов у печей, в жаре, на ногах. Садилась за стол. Перед ней ставили тарелку. Она брала вилку, пробовала. Глотала. Через силу.
— Ну как, Наташенька? Вкусно?
— Вкусно, Маргарита Павловна. Спасибо.
— Вот видишь. А то ты бы мужа своей стряпнёй совсем заморила.
Алексей ел и хвалил. Он, кажется, правда не замечал соли. Или делал вид.
Однажды Наталья осторожно сказала, когда они остались вдвоём:
— Лёша. А может, попросишь маму поменьше солить? Мне правда тяжело. У меня потом давление.
Алексей поднял на неё глаза. Обиженные.
— Наташа. Мама старается. Она для нас готовит каждый день. Стоит у плиты. А ты придираешься. Это некрасиво. Ей и так тяжело после развода.
Больше Наталья не говорила.
В конце ноября она разбирала коробку из-под печенья. Ту самую, где они с Алексеем хранили чеки на общие расходы. Был конец месяца, время считать.
Коробка была набита до отказа. Наталья высыпала чеки на стол и начала раскладывать.
Супермаркет у метро. Восемь тысяч сто. Шесть тысяч девятьсот. Девять тысяч четыреста. Семь тысяч двести. Одиннадцать тысяч триста. Каждый день. Иногда по два чека за день.
Она посчитала. Потом пересчитала. Потом взяла калькулятор.
За ноябрь продукты обошлись в пятьдесят шесть тысяч. Раньше, когда они жили вдвоём, выходило двадцать пять, двадцать семь. Почти в два раза больше.
И тут Наталья заметила ещё одно. Почти все чеки были оплачены её картой. Той, что была привязана к общему счёту. Свекровь брала эту карту с полочки в прихожей, куда Наталья клала её на ночь. Брала каждый день. А Алексей последние три месяца не переводил на общий счёт свою половину. Он говорил: «Наташа, у меня сейчас туго, у мамы же адвокат по разводу, я ей помогаю». Наталья думала, что это временно.
Выходило, что Наталья одна кормила троих. Алексея, себя и его мать. Дорогой рыбой и вырезкой. Которую потом не могла есть.
А Маргарита Павловна при этом получала пенсию в тридцать четыре тысячи. И ни разу за семь месяцев не положила в коробку из-под печенья ни одного своего чека. Ни разу не заплатила за коммуналку. Ни разу не купила даже хлеба на свои.
В пятницу за ужином Наталья решилась.
На столе стояла сковорода с жареной дорадой. Рыба была пересушена и пересолена так, что корочка хрустела солью. Рядом макароны с пармезаном. Наталья отодвинула тарелку.
— Маргарита Павловна, — сказала она спокойно. — Я хотела с вами поговорить. Про продукты.
Свекровь подняла бровь.
— Что про продукты?
— Мы раньше с Лёшей делили расходы на еду пополам. Сейчас нас трое. Давайте делить на троих. Вы же получаете пенсию. Мы могли бы скидываться поровну. Это было бы честно.
Маргарита Павловна медленно положила вилку. Лицо у неё сморщилось. Губы задрожали.
— То есть ты меня попрекаешь куском хлеба? — сказала она тонким голосом. — Я тут стою у плиты, как проклятая, каждый день. Для вас готовлю. Для Лёшеньки. А ты мне счёт выставляешь? Я ведь тебя просила? Я ведь просто помочь хотела.
Алексей отодвинул тарелку. Резко, так, что звякнула вилка. Посмотрел на жену. Раздражённо, зло.
— Наташа. Ты что, совсем? Мама готовит на всех, поэтому продукты теперь покупаешь ты! Это нормально. Это по-честному. Она тратит силы, время. А ты деньги. Всё справедливо.
Наталья ничего не ответила.
Она молча сунула руку в карман домашней кофты. Достала оттуда чек. Длинный, свёрнутый трубочкой. Развернула. Положила перед Алексеем на стол, прямо рядом с его тарелкой.
— Вот, Лёша. Это вчерашний. Посмотри.
Алексей посмотрел. Нехотя.
Супермаркет у метро. Вчерашнее число. Говяжья вырезка, кило двести. Сибас охлаждённый, две штуки. Икра красная, две банки. Сыр пармезан. Сыр с плесенью. Масло оливковое. Клубника. Креветки королевские. Шоколад бельгийский. Итого: девять тысяч восемьсот семьдесят рублей.
— Это за один день, — сказала Наталья. — Я посчитала всю неделю. Четырнадцать тысяч. У меня зарплата пятьдесят восемь. Почти четверть зарплаты, Лёша. За одну неделю. На продукты. Которые твоя мама потом жарит в кляре и солит так, что их невозможно есть. За ноябрь пятьдесят шесть тысяч. И все с моей карты. Потому что ты последние три месяца ничего на общий счёт не кладёшь.
Алексей отодвинул чек. Даже не дочитал до конца.
— Я не буду это смотреть, — сказал он. — Это мелочно, Наташа. Как же это мелочно. Ты считаешь, сколько мама съела? Ты серьёзно? Ты жадная. Я не думал, что ты такая жадная.
Маргарита Павловна заплакала. Громко, с надрывом, прижав салфетку к лицу.
— Вот, — всхлипывала она. — Вот так. Мало мне Пётр Ильич всю душу вымотал. Десять лет я ему отдала, лучшие годы. А он меня с чемоданом на улицу. А теперь и тут… Я же как лучше… Я же для вас… А меня куском попрекают…
Алексей вскочил, обнял мать за плечи.
— Мама, мама, не плачь. Ну перестань. Наташа, ты видишь, что ты наделала?
Наталья смотрела на них. На свекровь, которая плакала в салфетку. На мужа, который гладил мать по спине и смотрел на жену как на врага.
— Я больше не буду оплачивать эти продукты, — сказала она тихо. — Ни вырезку, ни икру, ни сибаса. Я буду покупать еду для себя. Сама. На свои. И готовить буду сама. А вы как хотите.
— Да ты что…
— И ещё, Лёша. Маргарита Павловна, вы помните, что обещали? Два месяца. Пожить временно, пока не найдёте квартиру. Прошло семь. Вы квартиру ищете?
Маргарита Павловна отняла салфетку от лица. Глаза у неё были сухие.
— Ты меня выгоняешь? — спросила она тихо.
— Хватит! — Алексей ударил ладонью по столу. — Хватит унижать мою мать! Сколько можно! Она пожилой человек! Она только что развелась! Ей и так плохо! А ты ей про квартиру, про чеки! Прекрати сейчас же!
Наталья встала из-за стола. Ушла в спальню. Закрыла дверь.
Села на кровать. И долго сидела, глядя в стену.
Она вспомнила себя в двадцать пять. В комнате на окраине, которую снимала у сердитой бабки за двенадцать тысяч. Как ела на ужин гречку с кефиром, потому что так было дешевле. Как не купила себе зимние сапоги и проходила зиму в осенних, с двумя парами носков. Как стригла чёлку сама, перед зеркалом в ванной. Как ни разу за шесть лет не поехала на море. Как сидела на полу в пустой прихожей своей квартиры и слушала тишину.
Своей квартиры.
Теперь на её кухне стояла чужая кастрюля. Её синяя, с белым цветком, лежала на антресоли. Её контейнеры валялись на балконе в пакете. В её кабинете жила свекровь с фикусом. Её котлеты называли «стряпнёй для больных». Её карту каждое утро брали с полочки в прихожей, не спрашивая. Её дом стал чужим. Она приходила в него как в гости, где её кормят пересоленной едой и ждут благодарности.
Но больнее всего было даже не это.
Больнее всего было то, что Алексей знал. Он всё знал. Про комнату на окраине. Про гречку с кефиром. Про осенние сапоги зимой. Про шесть лет без моря. Она ему всё рассказывала, в самом начале, на тех первых свиданиях. И он тогда говорил: «Наташа, ты такая сильная. Я тобой горжусь». Он знал, чего ей стоила эта квартира. Каждый её квадратный метр.
И всё равно сегодня он сказал «мама готовит, ты покупаешь». И назвал её жадной. Мамины желания для него были важнее её шести лет.
Утром, в субботу, Наталья вышла на кухню. Маргарита Павловна жарила блины. Алексей сидел за столом с телефоном.
— Лёша, — сказала Наталья. — Маргарита Павловна. Я прошу вас освободить квартиру. До конца недели. До воскресенья.
Свекровь уронила лопатку. Блин на сковороде начал подгорать.
Алексей медленно положил телефон.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что прошу вас съехать. Твою маму. Ей пора найти своё жильё. Я подожду до воскресенья.
Алексей встал. Лицо у него побелело.
— Если мама уйдёт, — сказал он медленно, — я уйду с ней. Ты понимаешь? Я подам на развод. Слышишь меня? Я не останусь с женщиной, которая выгоняет мою мать на улицу. Выбирай. Или мама остаётся, или я ухожу.
Он сказал это и ждал. Наталья видела, что он уверен. Абсолютно уверен, что она испугается. Что она отступит, как отступала семь месяцев. Что сейчас она скажет: «Лёша, ну что ты, я не то имела в виду».
— Хорошо, Лёша, — сказала она. — Разводись.
Он моргнул. Раз. Другой.
— Что?
— Я согласна. Разводись. Уходите вместе. До воскресенья.
Маргарита Павловна схватилась за сердце.
— Лёша! Ты слышишь? Ты слышишь, что она говорит? Она мужа выгоняет! Родного мужа!
Блин на сковороде почернел и задымился. Наталья подошла к плите, выключила конфорку. Сняла сковороду с огня.
Следующие дни были долгими.
Алексей собирал вещи. Демонстративно, громко. Хлопал ящиками комода, швырял одежду в сумки, гремел посудой, которую забирал себе, даже ту, что покупала Наталья. Сначала забрал свою кружку. Потом тарелки. Потом микроволновку, которую они покупали вместе, пополам.
Наталья не возражала.
Маргарита Павловна каждый вечер садилась на кухне и, глядя куда-то мимо невестки, говорила в пространство:
— Вот так, Лёшенька. Вот так женщины семьи и рушат. Я тебе говорила, что она не пара тебе. С самого начала говорила. Жадная. Холодная. Ни души, ни сердца. Мужа на улицу выкинула из-за куска сыра.
Наталья не отвечала. Она молча мыла свою чашку, ставила её в шкаф и уходила в спальню. Ей больше не хотелось оправдываться. Ни перед свекровью, ни перед мужем. Она сказала всё, что хотела. Остальное уже не имело значения.
В среду Алексей нашёл квартиру. Однокомнатную, на съём, недалеко от своей работы. Тридцать две тысячи в месяц. На двоих с матерью.
В воскресенье утром к подъезду подъехала грузовая газель. Двое грузчиков вынесли чемоданы Маргариты Павловны, её коробки, её огромную нержавеющую кастрюлю, фикус в горшке. Потом сумки Алексея. Микроволновку.
Алексей остановился в прихожей.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Одна останешься. Совсем одна.
— Ключи, Лёша.
Он положил ключи на полочку. Рядом с картой, которую Маргарита Павловна каждое утро брала оттуда семь месяцев.
Свекровь вышла, не попрощавшись. Алексей вышел следом. Хлопнула дверь.
Наталья постояла в прихожей. В квартире было тихо. Совсем тихо. Как в тот первый день, когда она сидела здесь на полу.
В понедельник она вызвала мастера и сменила замки. Алексей согласился на развод без споров, и они подали совместное заявление через Госуслуги.
Вечером, вернувшись с завода, Наталья открыла антресоль. Достала синюю эмалированную кастрюлю с белым цветком на боку. Протёрла от пыли. Поставила на плиту.
Потом сходила в «Пятёрочку» за углом. Купила курицу, кабачок, укроп, яйца, хлеб. Тысяча сто сорок рублей.
Дома она сварила суп. Куриный, с домашней лапшой, раскатанной на столе тонко, как учила мама. Слепила котлеты, куриные, с кабачком и зеленью. Обжарила их на маленьком огне, до золотистой корочки.
Потом взяла солонку. Подержала над кастрюлей. Посолила суп. Одну щепотку. Попробовала с ложки. Подумала. Добавила ещё чуть-чуть, совсем немного, на кончике ножа. Попробовала снова.
Ровно так, как она любила.
Наталья налила суп в тарелку. Положила рядом две котлеты. Села за свой стол, у своего окна, за которым в темноте качались голые ветки каштанов.
И съела всё. Медленно. До последней ложки.
Вторая жена