Нина шла по светлой стороне улицы и несла бумажный пакет с клубникой, и пакет предательски промокал снизу. Ягоды были ранние, дорогие и абсолютно неразумные — как всё хорошее в её жизни. Она купила их просто потому, что сегодня приезжает сестра Дарья.
Город после зимы выглядел так, будто кто-то протёр его тряпочкой. Липы стояли в мелком клейком листе, во дворах кричали дети, у остановки девочка лет пяти торжественно везла игрушечную коляску. Нина поймала себя на том, что улыбается прохожим, и ей за это ни капли не стыдно.
Телефон в кармане дрогнул. Она знала, кто это, ещё до того, как достала.
— Нина, привет, — голос матери был бодрый, деловой. — Ты не забыла? Дашка сегодня к тебе.
— Не забыла. У меня клубника уже течёт по руке, как доказательство любви.
— Она поездом, к шести. Постели ей нормально, а не эту твою раскладушку.
— Раскладушку я торжественно сдала в музей быта. Всё, не переживай.
Мать помолчала, потом всё-таки не удержалась:
— Антон не звонил?
— Звонил. Полчаса назад. Сказал, что его мать хочет со мной поговорить.
— И?
— И я сказала «нет» и отключилась. Знаешь, я в этом сезоне не участвую.
Мать хмыкнула одобрительно и отпустила её с миром. Нина спрятала телефон, но он тут же ожил снова — коротким сообщением. «Ты где».
Номер был не подписан, но Нина помнила его наизусть, как помнят номер квартиры, из которой съехали. Лариса Петровна. Женщина, которая три месяца назад бодро сказала сыну: «Не получилось — значит, не судьба, не мучайте друг друга». И которая через два дня после этого впервые в жизни назвала Нину «доченькой» — ровно в тот момент, когда речь зашла о трёшке.
Квартире деда. Той самой, где Нина в шесть лет рисовала на обоях подводных лошадей, а дед не ругался, а подписывал: «стая». Квартире, которая была её задолго до Антона и осталась её после.
Нина не ответила. Отвечать чужому человеку на «ты где» — это как объяснять дверному звонку, зачем он звонит.
Через минуту телефон зазвонил уже по-настоящему.
— Ну ты где? — Антон говорил тем тоном, каким разговаривают с курьером, опоздавшим на десять минут. — Мать тебя уже заждалась.
— Надо же. Ты вспомнил, что я существую. А уходил-то как — с оркестром, с флагом, чуть ли не с салютом.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я подвожу итоги, это разные жанры.
— Нина, просто скажи, когда будешь дома.
— Тогда же, когда и всегда. Но тебя это касается ровно настолько, насколько меня касается погода на Марсе.
Она отключилась на середине его фразы и с удовольствием отметила, что клубника не пострадала.
— Нинка! — раздалось сзади, и её обняли так, что пакет всё-таки хрустнул.
Ксюша выскочила из машины, припаркованной поперёк всех правил приличия. За рулём сидел Игорь и махал рукой, как будто они не виделись год.
— Ты чего пешком, как в романе? — Ксюша схватила её под локоть. — Садись, мы тут проездом мимо твоей судьбы. Кафе, столик, двадцать минут, я не принимаю возражений.
— Возражений нет. У меня есть клубника и полтора часа до поезда.
— Клубника с нами, — постановила Ксюша.
Они сидели у окна, Игорь рассказывал что-то смешное про соседа и его надувную лодку, Ксюша хохотала, Нина грела ладони о стакан с чаем. И вот тогда телефон снова дрогнул.
«Долго тебя ещё ждать».
— Кто? — сощурилась Ксюша.
— Бывшая свекровь.
— А ей чего надо?
— Понятия не имею. Но интонация у неё такая, будто я задержала зарплату всему подъезду.
Нина набрала три слова: «Не ждите». Отправила. И через пятнадцать секунд экран загорелся именем Антона.
— Прекрати доводить мать! — рявкнул он вместо приветствия. — Она ждёт!
— Пусть ждёт. Это бесплатно и полезно для осанки.
— Ты вообще человек?
— Я человек. Просто не твой. Антон, слушай внимательно, повторять не буду: ты мне чужой, она мне чужая, детей у нас нет, общего имущества нет, вопрос закрыт. Всё, что нас связывает, — это воспоминание, и оно, честно говоря, не в топе.
— Ты…
Гудки.
Ксюша молча подняла свой стакан и чокнулась с её стаканом.
— За чужих людей, — сказала она.
— За закрытые вопросы, — поправила Нина.
К подъезду она подошла в начале шестого. И сразу поняла: день решил закончиться не так, как начинался.
На лавочке у первого подъезда сидела Лариса Петровна. Рядом — огромная клетчатая сумка и чемодан на колёсиках, старый, с наклейкой от санатория. Женщина сидела прямо, гордо, как памятник самой себе.
Увидев Нину, она подскочила с неожиданной прытью, вцепилась в ручку чемодана и потащила его к двери.
— Стоп, — сказала Нина спокойно. — Вы куда?
— Как куда? — Лариса Петровна даже удивилась. — К тебе. Поживу пока.
— «Поживу пока» — это, вообще-то, предложение, которое начинается со слова «можно». Причём с вопросительной интонацией.
— Ой, вот только не надо мне тут! — женщина дёрнула чемодан. — Открывай, я на ногах с обеда.
— Лариса Петровна, у меня для вас новость трёхмесячной давности. Я развелась с вашим сыном. Вы мне теперь как любой прохожий. А прохожих я домой не пускаю — примета плохая.
— Развод — не причина закрывать передо мной дверь! — голос взлетел на два тона. — Дом твой, комната есть! Три комнаты, между прочим! Одна пустует!
— У меня и балкон есть, и антресоль. Но я же не заселяю туда всех желающих.
— Ты как со мной разговариваешь?!
— Ровно так, как вы со мной. Я просто добавила словарный запас.
Нина достала телефон и, глядя женщине в глаза, набрала Антона. Тот ответил моментально — значит, сидел и ждал.
— Антон, что за цирк твоя мать устраивает у моего подъезда? С чемоданом, с баулом, с лицом обиженной королевы. Сразу говорю: в дом я её не пущу.
— Не выкаблучивайся, — процедил он. — Пустила, и всё. Тебе жалко, что ли? У тебя трёшка…
Гудки. Слушать дальше Нина не стала.
— Ну? — Лариса Петровна вскинула подбородок.
— Баранки гну. Что случилось-то? Вы же в своей двушке жили, и, насколько я помню, очень этим гордились.
Женщина вдруг сдулась. Плечи опустились, подбородок тоже.
— Не могу я с ней, — выговорила она с трудом. — С Виолеттой этой. Скандальная. Утром скандал, вечером скандал. Говорит: «Или вы, или я». Антошка молчит. Молчит, понимаешь?
— Понимаю. Он у вас талантливо молчит, когда за него решают другие. Вы же сами его так настроили — помните? «Не получилось — не держи». Я не держала. Я вообще дверь придержала, чтоб не ударился.
— Тебе легко говорить…
— Мне не легко.
Нина шагнула, чтобы обойти её и войти. И — зацепилась взглядом. Женщина стояла у чужого подъезда, в старом плаще, с чемоданом семьдесят какого-то года, и смотрела так, как смотрят люди, которых только что вынесли из собственной жизни вместе с мебелью.
— Ладно, — сказала Нина. — Одна ночь. Слышите? Одна. Уже поздно, автобусы битком, а я не зверь. Завтра утром вы сами разбираетесь со своим сыном. Мне до вас дела нет.
— Спасибо, Ниночка! — мгновенно расцвела Лариса Петровна и сунула ей в руки клетчатую сумку. Самую тяжёлую. — Возьми, там банки.
— Конечно, — сказала Нина. — Куда же без банок.
Дома она кивнула на диван в дальней комнате:
— Вот. Плед в тумбе, подушка сверху.
Лариса Петровна тут же положила чемодан плашмя, расстегнула молнию и деловито огляделась.
— А вещи куда? Шкаф этот свободен? Вот сюда халаты повешу, а бельё в комод.
Нина подошла, аккуратно закрыла крышку и застегнула молнию. Обратно.
— Одна ночь, — повторила она. — Утром — за дверь. Вещи прекрасно ночуют в чемодане, они привыкшие.
— Ты бессердечная, — обиженно сказала женщина.
Нина ушла резать салат. Лариса Петровна победно шуршала в комнате и что-то напевала — было слышно, что план у неё идёт как по маслу.
К половине седьмого стол был накрыт: запечённая рыба, овощи, тёплый хлеб, клубника в стеклянной вазе, бутылка вина.
Лариса Петровна вышла, оценила и сразу села во главе стола.
— Накладывай, — сказала она.
— Это не вам, — ровно ответила Нина. — Это гостям.
— А я кто?!
— Вы — ночлег. Мероприятие временное.
В дверь позвонили. Нина рванула открывать, и в прихожей началось то, что соседи наверняка приняли за пожарную тревогу: две сестры визжали, обнимались, тормошили друг друга и говорили одновременно.
— Ты постриглась! — кричала Дарья.
— А ты загорела! Дай сумку! Господи, что там, кирпичи?
— Гостинцы! Мне муж целый ящик собрал, я половину подарила проводнице!
Лариса Петровна за столом поджала губы.
— Здравствуйте, — вежливо сказала Дарья, заметив её. — А вы…
— Гостья на одну ночь, — представила Нина. — Знакомься: Лариса Петровна.
Дарье хватило секунды, чтобы всё понять. Она молча кивнула и села.
Нина положила сестре лучший кусок, налила вина, придвинула клубнику. Потом взяла тарелку бывшей свекрови, положила туда рыбу — ровно столько, чтобы не быть свиньёй, — и салат. Вина не налила.
— А мне? — Лариса Петровна кивнула на бутылку.
— Вам вода. У вас давление, вы сами всегда говорили. Берегу.
Женщина съела всё быстро, встала и ушла к дивану. Через десять минут оттуда донеслось ровное сопение.
— Ты серьёзно её пустила? — тихо спросила Дарья.
— На ночь. У неё был вид человека, которого выставили из его же квартиры. Я не умею проходить мимо, но и в благотворительный фонд превращаться не собираюсь.
— Ниночка, она же завтра корни пустит.
— Не успеет. Я быстрее.
Дарья хитро сощурилась:
— Кстати. Завтра мы едем на озеро. Я уже позвонила Ксюхе, машина будет к десяти, Игорь за рулём. Купальник, плед, термос — и на весь день.
— К десяти, — повторила Нина и улыбнулась. — Идеально.
Утром квартира выглядела так, будто в ней ночевала не одна женщина, а целая делегация. Халаты на спинке кресла, тапки у батареи, кофты аккуратными стопками на подоконнике, банки выстроены вдоль стены. Чемодан стоял пустой и распахнутый, как раскрытая пасть.
Нина осмотрела всё это молча. Потом пошла и приготовила завтрак: омлет, бутерброды, кофе.
— Лариса Петровна, завтрак!
Женщина вышла довольная, села, поела не торопясь, рассказала, что диван мягковат и надо бы поменять. Нина слушала, кивала и посматривала на часы.
Когда Лариса Петровна вернулась в комнату, она остановилась на пороге и издала звук, похожий на скрип двери.
— Где?! Где мои вещи?!
— В машине, — сказала Нина из коридора. — Игорь, муж моей подруги, любезно согласился подвезти вас домой. Всё сложено, ничего не помялось, банки в коробке, я лично проверила.
— В какой машине?! Ты… ты что себе позволяешь?!
— Я позволяю себе жить в своей квартире по своим правилам. Революционная мысль, знаю.
— Нет у меня дома! — выкрикнула женщина, и голос сорвался. — Нету! Слышишь?!
— Нет так нет, — легко согласилась Нина. — Тогда вам тем более нужно поторопиться и решить этот вопрос. Одевайтесь и на выход.
— Да как ты…
В дверь позвонили.
Нина открыла. На площадке стоял Антон — довольный, слегка запыхавшийся, с двумя огромными баулами у ног. Ещё не знавший, что мать в эту секунду просят обуться.
— Вот, — сказал он бодро и потянул баул через порог. — Тут остальное её. Ты не переживай, я потом ещё…
Нина не переживала. Она коротко и от души толкнула коленом ровно туда, куда бьют, когда переговоры закончены, прямо между ног. Антон сложился пополам, сел на пол и издал звук, которого от него никогда не слышали за девять лет брака.
Нина спокойно шагнула в комнату.
— Лариса Петровна, там ваш сын. По полу катается.
Женщина метнулась в коридор, выскочила на площадку — и дверь мягко закрылась за её спиной.
Щелчок замка. Тишина. Потом — грохот кулаком.
— Открой! Открой сейчас же! Ты меня выманила! Ах ты…
— Мам… — простонал с пола Антон.
— Молчи! А ты открывай! Мои вещи! Мой чемодан!
Прошло пять минут. Дверь распахнулась. Вышла Нина с рюкзаком через плечо, следом Дарья с пледом. Нина заперла дверь и повернулась к сидящему на ступеньках Антону.
— Слушай сюда, бывший. Если попробуешь ковыряться в моём замке — я пишу заявление о проникновении в жилище. Это, между прочим, уголовная статья, и день рождения ты встретишь в очень интересных декорациях.
— Ты озверела совсем…
— Я просто перестала быть удобной. Некоторых это шокирует сильнее развода.
— А мне что делать?! — взвыла Лариса Петровна. — Мне куда?!
Нина остановилась на площадке и посмотрела на неё почти по-доброму.
— Вот ваш сын. Живой, здоровый, слегка помятый. Решайте: или вы наконец показываете зубы и выставляете из своей квартиры его женщину, или выставляете обоих. Третьего варианта под названием «поживу у Нины» не существует. Он снят с производства.
И пошла вниз, не дожидаясь ответа.
Лариса Петровна медленно повернулась к сыну. Посмотрела на него сверху вниз — долго, тяжело.
— Мам, ну ты чего…
Пощёчина вышла звонкая. Такая, что где-то этажом выше залаяла собака.
— Убирайся, — сказала она. — Со своей бабой убирайся из моей квартиры. Сегодня же. Слышишь? Сегодня.
Антон сидел на ступеньках и трогал разбитую губу. Из носа потекло, он запрокинул голову и прижал к лицу рукав.
— Это всё она, — бубнил он в потолок. — Не могла мать приютить, у неё же три комнаты! Три! А у тебя две! Что ей, жалко?!
Лариса Петровна не ответила. Она спускалась по лестнице решительно, как идут отвоёвывать своё, и вполголоса говорила сама с собой:
— С какой стати я должна освобождать хату? Моя. Моя квартира. Пусть сама катится, откуда пришла.
О сыне она в этот момент не думала вовсе. О невестке — думала, и очень много, и очень нехорошо, но невестке было ровно всё равно: Нина в это время уже загружала плед в багажник, а Ксюша спорила с Игорем, где лучше место у воды.
К вечеру Антон и Виолетта сняли однокомнатную. Дом был новый, соседи громкие, диван раскладывался с боем.
— Мягкотелый! — Виолетта швырнула сумку на пол. — Тряпка! Не мог с матерью договориться? Не мог бывшую свою заставить? У неё трёшка стоит пустая, а мы тут ютимся!
— Она не обязана…
— Она обязана! Она у тебя всё забрала! Всё! А ты сидишь с разбитой губой и хлопаешь глазами! Мужик ты или мебель?!
— Виолетта…
— Молчи! Ненавижу, когда ты этим голосом.
Она ушла в ванную и включила воду.
Антон посидел ровно четыре секунды. Потом встал, схватил обе свои сумки, тихо вышел и прикрыл дверь.
На улице телефон завибрировал: её имя. Он заблокировал номер прямо на ходу. Год назад она была совсем другой — смеялась, называла его «мой хороший», приносила булочки. А теперь — как оса в банке.
Он поймал себя на мысли: а если попробовать к Нине? Она же отходчивая. Она же…
Телефон дрогнул снова. Сообщение.
«Поздравляю с днём рождения. Живи, но без меня».
Антон остановился посреди тротуара. Сегодня. Ему сегодня тридцать шесть. Мать не вспомнила. Виолетта не вспомнила. Никто не вспомнил — кроме женщины, чью дверь он сам же и закрыл за собой три месяца назад с гордо поднятой головой.
Он стоял с двумя сумками, и идти было ровно некуда — только назад, в двушку, к матери, которая утром расквасила ему губу. Пустит или нет — вопрос открытый.
Но попробовать надо. Больше пробовать было нечего.
А на озере в это время Дарья кричала, что вода ледяная, Ксюша визжала и всё равно лезла, Игорь фотографировал, и Нина, стоя по колено в воде, смеялась так, как не смеялась давно.
— Да ты не посмеешь! — говорили родственники за час до того, как я их вышвырнула из квартиры