Алина открыла дверь и сразу почувствовала запах. Густой, липкий дух варёной требухи и чеснока ударил в нос, и к горлу подкатила тошнота. Она нащупала рукой стену в прихожей, чтобы не покачнуться. Семимесячный живот мешал наклоняться, снимать сапоги пришлось, опираясь на пуфик. Ремонт в этой квартире они делали вместе с бабушкой когда-то, ещё до всех этих ипотек, до Дениса, до чужого чая в шкафу. Теперь в бабушкиной гостиной орал телевизор, а на кухне громыхала кастрюлями свекровь.
Нина Андреевна вышла в коридор, вытирая руки о фартук, который Алина купила себе месяц назад. Фартук был в мелкий цветочек, теперь по нему расплылись жёлтые пятна.
— Явилась, — свекровь оглядела её с головы до ног. — Мы уже поели, между прочим. Денис голодный сидел, как собака. Пришлось хаш варить. Хочешь — там на донышке осталось.
— Я не голодна, — тихо ответила Алина, проходя в комнату. — И я просила не готовить ничего мясного. Меня тошнит от запаха.
Нина Андреевна фыркнула и вернулась к плите, всем видом показывая, что разговор окончен. Из спальни вышел Денис. Он был в спортивных штанах и с джойстиком в руке, на шее висели наушники.
— Ты чего так поздно? Я думал, в шесть закончила, а уже половина девятого, — сказал он, не глядя на жену.
— Собрание было. Ты мой чай не видел? — Алина открыла кухонный шкафчик, где обычно стояла банка с травяным сбором. Пусто.
Нина Андреевна демонстративно подошла к мусорному ведру и ткнула пальцем внутрь.
— Вот твой чай. Срок годности вышел три дня назад. Я новую заварку купила, чёрный, с бергамотом. Пей на здоровье.
— Там не было срока годности, это развесной сбор из аптеки, мне врач прописал от отёков! — Голос Алины дрогнул, но она сдержалась.
Денис поморщился.
— Слушай, ну чего ты начинаешь? Мама как лучше хотела. Выбросила какую-то траву, подумаешь. У неё давление от твоего тона подскочило уже.
Алина заглянула в мусорное ведро. Сверху, прямо на пакете с картофельными очистками, лежали старые кружевные салфетки. Бабушкины. Те самые, которые она накрывала подушки на диване, когда приезжала в гости. Салфетки были пропитаны чем-то бурым.
— Это что? — Алина вытащила одну, хотя пальцы дрожали. — Кто их туда положил?
— Тряпки старые, пылесборники, — свекровь пожала плечами. — У тебя шкаф забит ветошью. Я порядок навела. Вот, Дениска, посмотри, места сразу сколько.
Алина прижала ладонь к животу. Внутри всё сжалось в тугой ком.
— Это салфетки моей бабушки. Она их ещё до моего рождения вышивала.
— Ой, святыня, — Нина Андреевна всплеснула руками. — Ты бы лучше мясо ела, а не пыль собирала. Ребёнку белок нужен, а не твоя сентиментальность.
Денис стоял, прислонившись к косяку, и крутил в руках джойстик. Его лицо выражало скуку пополам с раздражением.
— Алин, ну правда. Мама помочь хотела. Ты вечно недовольна. Она здесь целый день пахала, убиралась, обед готовила. Могла бы и спасибо сказать.
— Спасибо? — Алина повернулась к мужу и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — За то, что выбросили память о моей семье? За то, что я задыхаюсь от запаха, а мне ещё два месяца ходить? За то, что меня тошнит?
— Мама хочет как лучше, а ты вечно нос воротишь, — отрезал Денис. — Она здесь хозяйка, потому что она моя мать.
Алина замерла. Ей показалось, что в комнате стало очень тихо, даже телевизор замолчал — будто реклама включилась.
— Здесь хозяйка я, — произнесла она, и голос прозвучал глухо, словно из-под подушки. — Это моя квартира, Денис. Бабушкина. Я её получила, я плачу ипотеку. Твоя мать здесь никто.
Нина Андреевна хлопнула ладонью по столу.
— Ах ты змея! Я ей сына родила, я ей внука жду, а она — никто! Денис, скажи ей!
— Ты как с мамой разговариваешь? — Денис наконец вышел из ступора и шагнул вперёд. В глазах загорелся недобрый огонёк. — Ты пока ещё никто, пока ребёнка не родишь нормально, поняла? Мама вон троих подняла, а ты сидишь на больничных да таблетки глотаешь. Может, ещё и родить не сможешь.
Он сказал это будничным тоном, не повышая голоса, но слова упали на Алину ледяным душем. Её качнуло. Она ухватилась за край стола.
— Пошёл вон, — сказала она тихо.
— Что? — Денис уставился на неё.
— Забирай свою маму и уходите. Оба.
Нина Андреевна хмыкнула.
— Сама уходи, если тебе не нравится. Это жильё семейное. Я ещё в опеку позвоню, расскажу, как ты беременная дверьми хлопаешь.
Алина не ответила. Медленно, будто во сне, она подошла к вешалке в прихожей и сняла куртку Дениса. Потом взяла пальто свекрови с крючка. Распахнула входную дверь. С лестничной клетки пахнуло холодом.
— Ты что творишь? — взвизгнула Нина Андреевна.
Алина молча швырнула одежду на бетонный пол лестничной площадки. Вернулась в прихожую, сдёрнула с полки ключи Дениса, положила их поверх куртки.
— Ты выбрал мамин бред, с ним и живи. Уходите.
Денис дёрнулся к ней, но она перегородила проход, выставив вперёд живот — инстинктивно, как щит. Он затормозил, побоялся толкнуть.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, натягивая кроссовки. — Я тебе такое устрою — мало не покажется.
Нина Андреевна уже подхватила пальто и сумку, выскочила на площадку, крича что-то про бессовестных невесток и участкового. Денис вышел следом, бросив напоследок:
— Завтра же поговорим. Ты не имеешь права меня выгонять.
Алина захлопнула дверь и задвинула щеколду. В глазок было видно, как соседка напротив приоткрыла свою дверь, посмотрела и снова закрыла. Алина прислонилась лбом к холодному дереву. Тишина. А потом низ живота пронзила резкая боль. Короткая, но такая острая, что она осела на пол, хватая ртом воздух.
Она сама не помнила, как набрала скорую. Помнила только испуганный голос диспетчера и собственный шёпот: «Двадцать восьмая неделя, очень больно, пожалуйста, быстрее».
В больнице Алине поставили капельницу и строго-настрого запретили нервничать. Врач, немолодая женщина с уставшими глазами, качала головой, листая результаты осмотра.
— Угроза преждевременных, девушка. Куда же вы себя довели? Дома кто помогает?
— Никто, — ответила Алина и отвернулась к стене.
Она пролежала в палате почти неделю. Денис не пришёл ни разу. На звонки не отвечал, сообщения не читал. Алина позвонила его сестре Веронике — попросила привезти чистые вещи и документы.
Вероника приехала на следующий день. Строгая, в тёмно-синем брючном костюме, с идеальной укладкой. Она пахла дорогими духами и холодом. Присела на край кровати, закинув ногу на ногу.
— Ну и зачем ты цирк устроила? Маму до сердечного приступа довела. Денис вторую неделю у меня на диване спит.
— Они выбросили бабушкины салфетки, — зачем-то сказала Алина. Глупая подробность.
— О господи, салфетки. — Вероника усмехнулась. — Ты бы ещё из-за носков развелась. Ладно, я не за этим. Денис просит ключи от квартиры. Ему нужно где-то жить, пока ты тут лежишь. Всё-таки квартира общая, раз вы в браке.
— Квартира моя, — Алина приподнялась на локтях. — Она досталась мне по завещанию. Ипотеку плачу я.
— Завещание бабушки? Ну допустим. Но ипотеку вы платили из семейного бюджета, верно? Денис работал, ты работала. Значит, квартира — совместно нажитое имущество. — Вероника говорила спокойно, почти ласково. — Если не дашь ключи, мы подадим на раздел. Ты в больнице, работать не можешь. Суд с удовольствием заморозит твои счета и заставит пустить мужа в квартиру. Оно тебе надо?
Алина смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается свинцовая тяжесть.
— Ты юрист, Вероника. Ты понимаешь, что я на седьмом месяце, и меня отсюда выписывать боятся. А вы меня на улицу?
— Я понимаю, что ты эгоистка, — отрезала Вероника и встала. — Твоя бабушка пахала, а Денис получит половину просто потому, что спал с тобой. Думай, Алина.
Она ушла, оставив на тумбочке визитку какого-то адвоката по семейным спорам и едкий шлейф духов.
Через три дня Алину выписали под подписку о соблюдении постельного режима. Она вернулась в квартиру, чувствуя себя выжатой до капли. Вроде бы ничего не изменилось — та же прихожая, те же обои, — но дом перестал быть домом. Слишком тихо. Слишком много воспоминаний о криках. Она первым делом проверила документы, спрятанные в коробке на антресоли. Завещание бабушки лежало в пластиковой папке. Она перевела дух.
А потом пришло сообщение от директора школы.
«Алина Сергеевна, зайдите завтра к девяти утра. Разговор серьёзный».
Директор, Елена Викторовна, встретила её в кабинете одна, без свидетелей. На столе стоял открытый ноутбук.
— Вы видели родительский чат? — спросила она вместо приветствия.
— Нет, я болела, — Алина потянулась к телефону, но директор развернула к ней экран.
В мессенджере, в группе параллели, кто-то с неизвестного номера выложил фотографию захламлённой прихожей — её прихожей. И подпись: «Учительница английского А. устроила пьяный дебош и избила пожилую свекровь. Постеснялась бы своего живота». Сообщение набрало десятки возмущённых комментариев от родителей. Кто-то требовал уволить, кто-то предлагал написать коллективную жалобу.
— Это клевета, — прошептала Алина. — Я вообще в больнице лежала. Вот справка. Это свекровь или сестра мужа.
— Возможно. Но родители уже требуют оградить детей от аморальной личности. Пока я отправляю вас в неоплачиваемый отпуск. Разберитесь со своей семьёй, Алина Сергеевна. Иначе нам придётся расстаться.
Она вышла из школы, держа в руках приказ. На улице накрапывал дождь. Телефон завибрировал — сообщение от неизвестного номера: «Доигралась? Дальше будет хуже, пока ключи не отдашь».
Алина остановилась прямо посреди тротуара, и её вдруг затрясло. Но не от холода. От злости.
Дома она открыла тот самый родительский чат и быстро написала сообщение: «Уважаемые родители, информация обо мне — заведомо ложная. Я нахожусь на седьмом месяце беременности, в день предполагаемого „дебоша“ лежала в больнице с угрозой выкидыша. Виновные будут установлены, заявление в полицию подано». Она прикрепила фото справки. Через минуту пришло личное сообщение от одной из мам: «Я вам верю. Моя сестра через такое прошла. Держитесь». Чуть позже ещё два. Но в общем чате повисло молчание.
Этой же ночью она не спала — сидела на кухне с чашкой того самого травяного сбора, который успела купить заново, и перечитывала законы. Угроза жизни и здоровью. Клевета. Самоуправство. Она записалась на консультацию к юристу — не к тому, чью визитку оставила Вероника, а к другому, найденному по рекомендации коллеги.
Через два дня рано утром в дверь позвонили так громко, что она вздрогнула. В глазок виднелись трое: Денис, Нина Андреевна и Вероника. Денис тыкал ключом в замок, но замок она сменила ещё в день выписки.
— Открывай, — пробасил он. — Мы с участковым.
Участковый действительно стоял чуть поодаль — пожилой мужчина с планшетом. Алина открыла дверь, оставив цепочку.
— В чём дело?
— Жена не пускает в квартиру, — затараторила Нина Андреевна. — Мы здесь живём, а она замки поменяла и вещи выкинула.
Участковый вздохнул.
— Давайте разбираться. Документы на жильё у вас есть?
— У меня, — Алина сняла цепочку и пропустила только участкового. — Квартира в моей собственности. Вот свидетельство, вот договор ипотеки, плачу я. Денис здесь не прописан с прошлого месяца — я выписала, когда он съехал.
— Врёт! — заорала Нина Андреевна с лестницы. — Это семейная квартира!
Участковый посмотрел бумаги и вернул Алине.
— Всё верно. Гражданин, ваше присутствие здесь незаконно. Если женщина против — уходите. И вы, — он кивнул Нине Андреевне. — Иначе протокол о незаконном проникновении составлю.
— Я с тобой ещё поговорю! — крикнул Денис, но пятясь от двери. — Ты ещё вспомнишь этот день.
Вероника молча поджала губы и потащила мать за локоть. Компания удалилась.
Когда шаги стихли, Алина закрыла дверь и опустилась на стул в прихожей. Сердце колотилось. Она перевела взгляд на полку для мелочей — и похолодела. Шкатулки с мамиными украшениями не было. И папки с завещанием бабушки, которую она проверяла три дня назад на антресоли, тоже не оказалось на месте. Их украли. Когда? Возможно, в тот день, когда она сама выбросила их вещи, но они оставались в квартире ещё несколько минут. Или когда она лежала в больнице, а у Дениса оставались старые ключи? Так или иначе, теперь у них были не только её фамильные драгоценности, но и документ, подтверждающий право на квартиру. Без завещания доказать, что жильё не совместное, станет намного сложнее.
Она не стала плакать. Вместо этого позвонила адвокату и записалась на приём на завтра.
На следующий день вечером в дверь снова позвонили. Настойчиво, длинными трелями. За дверью стояли Денис и Вероника. Алина накинула цепочку.
— Чего вам?
— Поговорить, — Вероника улыбалась, но глаза оставались холодными. — Мы можем всё решить миром. Отдашь половину стоимости квартиры — и забудем друг друга.
— Я вызову полицию, — ответила Алина.
Денис вдруг пнул дверь ногой так, что цепочка натянулась.
— Ты, тварь, я тебя без штанов по миру пущу! Родишь — ребёнка отберу, у мамы знакомая в опеке, скажем, что ты наркоманка. И доказывай потом!
Алина замерла. Рука сама потянулась к телефону в кармане халата и включила запись разговора. Она говорила тихо, размеренно:
— Повтори, Денис. Скажи громче про опеку и про наркотики.
— А ты думаешь, я шучу? — он ещё раз ударил ногой. — Ты никто без меня. Квартиру отсудим, ребёнка отсудим, по миру пойдёшь.
Вероника попыталась одёрнуть брата, но поздно.
— Я записала, — сказала Алина в замочную скважину. — Угроза убийством, клевета, попытка шантажа. У меня камера на глазке. Всё передаю своему адвокату. Если завтра к вечеру завещание и мамина шкатулка не будут лежать под моей дверью, заявление уйдёт в Следственный комитет. Вероника, ты юрист, сама знаешь, чем пахнет лишение лицензии за соучастие. Срок вам обоим не грозит, но репутация… Подумайте.
Наступила тишина. Потом послышался удаляющийся шёпот, и лифт увёз их вниз.
К вечеру следующего дня она нашла под дверью пакет. Внутри лежала та самая папка с завещанием. Шкатулки не было — то ли не рискнули, то ли уже продали. Алина взвесила в руке папку. Это была маленькая победа, но война ещё не закончилась.
Адвокат, немолодая энергичная женщина по имени Светлана Романовна, сказала:
— Мы подаём на развод и алименты прямо сейчас. Суд не вправе отказать, вы беременны. Одновременно готовим заявление о привлечении за угрозы. Этого хватит, чтобы они притихли.
Так и вышло. Суд по разводу назначили быстро. Денис пришёл с матерью и без адвоката. Он пытался говорить, что квартира общая, что он работал на благо семьи. Алина предоставила выписки из банка: все платежи по ипотеке уходили с её личного счёта. Денис за последние два года официального дохода почти не имел, сидел без трудовой книжки, перебивался случайными подработками. Свекровь в зале суда кричала, что «девочка хитрая», что «сына обокрали», пока судья не пригрозил удалить её за неуважение. Их развели. Вопросы раздела имущества выделили в отдельное производство.
Выходя из суда, Алина заметила, как к Денису и Нине Андреевне подошла женщина в сером пальто. Они втроём оживлённо заговорили, глядя в сторону Алины. «Та самая знакомая из опеки», — мелькнула мысль. Но она подавила страх. Теперь у неё были козыри: запись угроз, решение суда и собственный адвокат.
До родов оставалась пара недель. Алина перестала отвечать на звонки. Квартиру она превратила в маленькую крепость. Купила дополнительный замок, установила камеру на лестничной клетке. В один из дней, когда она возвращалась из магазина, возле подъезда стояла Нина Андреевна. Она кинулась к ней с какой-то сумкой.
— Алиночка, доченька, прости старую дуру! Я тебе тут пирожков напекла, давай поговорим. Сыночек очень страдает, ночами не спит. Давай мириться.
Алина отступила на шаг.
— Нина Андреевна, я вас не трону, но и вы ко мне не подходите. Всё решит суд. Всего доброго.
Она быстро зашла в подъезд и закрыла дверь на магнит. Сердце стучало где-то в горле, но она не обернулась. Вечером того же дня начались схватки. Раньше срока. Испугавшись, что снова угроза, она вызвала скорую. Врач в приёмном покое осмотрел её и сказал, что процесс пошёл, будем рожать.
Алина просила персонал не пускать к ней посторонних, предупредила, что возможны инциденты. Её отвели в отдельный родблок. Схватки шли тяжело, она сжимала зубы, стараясь не кричать. За дверью вдруг поднялся шум.
— Пропустите меня! Я мать её мужа! — голос Нины Андреевны пробивался даже сквозь стоны. — Я должна видеть, как она рожает! Это мой внук!
Санитарки преграждали дорогу. Кто-то из медсестёр крикнул: «Вызовите охрану, женщина неадекватна». Голоса удалились. А потом всё перекрыла боль.
В перерыве между потугами Алина услышала, как акушерка сказала: «Потуги слабые, ребёнок долго идёт». Дальше — обрывки фраз: «гипоксия», «реанимация». Потом резкий детский крик.
— Девочка, — выдохнула акушерка. — Сейчас её посмотрят и принесут. Не волнуйтесь, всё будет хорошо.
Алина лежала, глядя в белый потолок, и слёзы текли по вискам. Она чувствовала такую слабость, что не могла поднять руки. Подошла неонатолог, сказала, что малышка надышалась, но состояние стабильное, несколько дней понаблюдают.
Когда её перевели в палату, она взяла телефон и позвонила адвокату. Та поздравила и велела писать заявление в ЗАГС с прочерком в графе «отец», потому что развод уже вступил в силу. Так Алина и сделала. В свидетельстве о рождении значилось: мать — Алина Сергеевна, отец — прочерк. Денис теперь мог устанавливать отцовство только через суд и генетическую экспертизу, но для этого ему пришлось бы сначала заплатить алименты, а потом пройти через унизительную процедуру.
Прошло два года. Однажды Алина сидела на кухне и пила тот самый травяной чай. За окном светило солнце, дочка Вера возилась на ковре с кубиками. В дверь позвонили. Она глянула в монитор видеодомофона — Вероника. Одна, без матери и брата.
Алина нажала кнопку переговорного устройства.
— Слушаю.
— Алина, давай по-человечески, — голос Вероники звучал непривычно просительно. — Ты же понимаешь, Денис дурак. Но он всё же отец. Сейчас он устроился на госслужбу, и твоё заявление о неуплате алиментов может стоить ему должности. Долг большой, ему реально срок грозит. Сними арест со счетов, дай рассрочку. Он заплатит.
Алина помолчала. Потом ответила спокойно, не повышая голоса:
— Вероника, два года назад твой брат сказал, что я никто, пока не рожу. Я родила. И поняла, что он — ноль без палочки. Алименты он не платил два года, хотя знал о ребёнке. Проценты накапали, сумма приличная. Либо платит, либо пусть отвечает по закону. Вы когда-то выбрали мамин бред — вот с ним и живите.
— Алина, ну прости его, ты же верующая вроде…
— Не прощу, — перебила Алина и отключилась.
Она повернулась к дочке. Вера подняла кубик и сказала:
— Мама, смотри, башня.
— Красивая, — Алина улыбнулась, взяла кубик и поставила сверху. На душе было спокойно, как бывает только после долгой грозы. Она выиграла не суд, не квартиру — она выиграла право дышать. И это право не продавалось.
«Эта бедная колхозница не получит квартиру!» — возмутилась свекровь на свадьбе. Отец невесты поднялся и направился к микрофону.