Вероника расстелила на полу газету и высыпала на неё горку керамзита. Три горшка ждали своей очереди у стены, и в каждом дремал будущий скандал зелени. Ксения сидела рядом на подушке, поджав ноги, и наблюдала за подругой с восхищением человека, который сгубил даже кактус.
— Ты понимаешь, что у тебя тут ботанический сад, а у меня подоконник-кладбище? — фыркнула Ксения. — Я им воду, свет, ласку — а они мне бунт и суицид
— Растения, Ксюш, как люди: их надо не заливать любовью, а не мешать им жить, — Вероника утрамбовала землю. — И не переставлять с места на место каждый вторник.
— Всё, записала. Не переставлять, не душить, не воспитывать.
— И не разговаривать с ними обиженным тоном. Они это чувствуют, честно.
Они рассмеялись, и в этом смехе было что-то очень нужное — простое, тёплое, живое. Вероника вытерла руки о полотенце и села, откинувшись спиной на диван. За последние недели она разучилась смеяться, и мышцы лица отзывались с непривычки.
— Ну что, — Ксения посерьёзнела. — Как ты?
— Как человек, который снял с себя рюкзак с кирпичами и удивляется, почему раньше не снял.
— Ты держишься лучше, чем я ожидала.
— А я и не собиралась разваливаться, — Вероника пожала плечами. — Разваливаться — это долго, дорого и неэстетично.
— Вероник, я серьёзно.
— И я серьёзно. Я не мученица, Ксюш. Я двенадцать лет ни одного дня не терпела молча — просто раньше терпеть было нечего.
Ксения молча накрыла её ладонь своей. Вероника отвернулась к горшкам и на секунду позволила себе вспомнить.
Как они с Ильёй восемь лет назад тащили этот диван на пятый этаж, потому что грузовой лифт сломался. Как он застрял на площадке третьего и минут десять уверял, что диван «слегка расширился от гордости». Как они потом сидели на нём, потные и счастливые, среди коробок.
Как он однажды на её день рождения купил ей не букет, а куст пиона в мешковине. Копал яму у подъезда сам, злился на глину, но выкопал. Куст жив до сих пор и каждый июнь цветёт нагло, как ни в чём не бывало.
— О чём задумалась? — тихо спросила Ксения.
— О том, что хорошее было. Я не хочу делать вид, что двенадцать лет — это сплошная серость. Это враньё и неуважение к себе.
— Но и назад не хочешь.
— Назад — это в декорации, Ксюш. А там уже другие актёры играют.
В дверь позвонили ближе к вечеру. На пороге стояла Тамара Игоревна с пакетом яблок и очень осторожным лицом.
— Вероничка, я на пять минут. Я без нравоучений, честное слово.
— Проходите. Обувь можно не снимать, у меня тут земля по всей комнате, — Вероника отступила в сторону. — Я сегодня в образе садовника-разрушителя.
— Я знаю, что ты подала, — Тамара Игоревна села на край стула, опустив яблоки на пол. — Мне Илюша сказал. Кричал.
— Догадываюсь, в каких выражениях.
— Вероничка, я тебя ни в чём не виню. Я только прошу: не руби с плеча. Так ведь бывает — накопилось, вспыхнуло, а через месяц жалеешь.
— Тамара Игоревна, я не рубила с плеча. Я полгода думала, — Вероника села напротив. — Это не вспышка. Это решение, отлежавшееся, как тесто.
— Может, поговорить ещё раз? Спокойно, по-человечески?
— Мы говорили. Точнее, я говорила, а он объяснял мне, что я сама его довела до того, чем занималась его любовница Нина.
Тамара Игоревна закрыла глаза на секунду и покачала головой. Слов у неё не нашлось, и от этого стало только честнее.
— Я его вырастила не таким, — глухо сказала она.
— Вы его вырастили нормальным. Взрослый мужчина сам выбирает, кем ему быть по четвергам, — Вероника чуть улыбнулась. — Вы тут ни при чём, и я не позволю вам себя грызть.
— Ты добрая.
Замок щёлкнул, и в прихожей раздались шаги. Илья вошёл, увидел мать, и лицо у него сделалось таким, будто ему подсунули счёт за чужой ужин.
— Ты чего тут? — бросил он с порога.
— Яблоки принесла, — Тамара Игоревна встала. — Я уже ухожу. Не буду вам мешать.
— Правильно. Не мешай.
— Илья, — спокойно сказала Вероника. — Твоя мать в этом доме гость. Гостей провожают, а не выпроваживают. Разница ощутимая.
Свекровь быстро обняла её на прощание и вышла. Дверь закрылась мягко, почти виновато.
Илья прошёл в комнату, стянул куртку и швырнул её на кресло.
— Я у Егора был, — сказал он. — Знаешь, что с ним стало после развода? Он в съёмной комнате живёт. Без штанов остался. Вообще без всего.
— Сочувствую Егору. Но у меня к тебе вопрос: ты сейчас пугаешь меня или себя?
— Я тебя предупреждаю! Ты хоть представляешь, что тебя ждёт? Одна, в тридцать шесть, с фиалками!
— С фикусами, — поправила Вероника. — Фиалки я не завожу, у них характер сложный. Как у некоторых.
Илья дёрнул щекой и вышел. Через минуту из кухни донёсся его голос — нарочито громкий, вальяжный, тёплый.
— Нин, привет. Да, дома. Нет, всё нормально… Ага, я тоже соскучился.
Вероника медленно выдохнула через нос. Внутри всё стянуло в узел — не от ревности, а от того, как дёшево это было сделано. Он говорил громко специально: хотел, чтобы она услышала, вскочила, закричала.
Она не вскочила. Она взяла лейку и полила монстеру, потому что монстера была ни в чём не виновата.
— Что, не интересно? — Илья появился в дверях, крутя телефон в пальцах.
— Интересно. Но у меня полив по расписанию, а у тебя, я смотрю, по настроению.
— Ты хоть что-то чувствуешь? — сорвался он. — Я тут при тебе с женщиной разговариваю!
— Илья, ты со мной двенадцать лет разговаривал при ней. Так что счёт, скажем прямо, не в твою пользу.
Он открыл рот, но не нашёл, чем ответить, и ушёл в комнату.
Илья лёг на диван и уставился в потолок. Ему не нужен был развод — никогда, ни на секунду. Его всё устраивало: дом, порядок, тепло, отпуск раз в год, планы про детей «когда-нибудь потом».
Нина была вроде дополнительного экрана в машине: не обязательно, но приятно. Он не собирался ничего ломать. Он просто просчитался — оставил в кармане куртки чужой билет в кино и слишком уверенно объяснил, что это «по работе».
Вероника тогда не устроила сцену. Она сказала два слова: «Собирайся, уходи». Без крика, без слёз, без театра — и это выбило у него почву сильнее любого скандала.
Уходить было некуда. У матери — новый муж, Сергей Петрович, человек тихий, но с характером; там же сестра с ребёнком после своего развода. Три взрослых человека, малыш и он — это не жильё, это общежитие с претензиями.
И тогда в голове у Ильи щёлкнуло. Раз она инициатор — значит, она за всё и отвечает. Морально, финансово, жилищно. Мысль показалась ему красивой, почти справедливой.
Вечером в дверь позвонили. На пороге стояли Ксения с Артёмом, а в руках у Артёма покачивался горшок с крупной, глянцевой, наглой зеленью.
— Держи, — Ксения торжественно вручила его подруге. — Замиокулькас. Продавец сказал, что он неубиваемый.
— Ксюш, ты мне подарила растение с твоим характером, — засмеялась Вероника. — Спасибо, правда 🌿
— Мы на десять минут, — Артём поставил у стены пакет с грушами. — Просто мимо шли.
— Мимо, ага. Через два района.
Они устроились в комнате, Вероника пристроила горшок на подставку и отступила, любуясь. Из коридора донеслось раздражённое сопение — Илья слышал каждое слово.
— Слушай, — Ксения понизила голос, но недостаточно. — А он когда съезжает-то?
— Вопрос обсуждается, — ровно ответила Вероника.
Илья возник в дверях мгновенно, как будто стоял на низком старте.
— Я, между прочим, всё слышу! — рявкнул он. — Вы тут моё выселение обсуждаете, как погоду!
— Илья, привет, — миролюбиво сказал Артём.
— Не «привет»! Вы вообще кто такие, чтобы решать, где я живу?!
— Никто, — согласилась Вероника. — Решаю я. Они просто интересуются датой, как приличные люди интересуются расписанием.
— Это моя квартира тоже!
— Это квартира, которую мне оставила бабушка за четыре года до нашей свадьбы. Документы у меня, память у тебя — но у бумаги, увы, приоритет.
Илья задохнулся и ушёл, хлопнув дверью комнаты. Ксения молча показала подруге большой палец.
Гости ушли около девяти. Вероника вымыла руки, вытерла подставку, поправила лист на новом растении — и услышала за спиной шаги.
— Нам надо поговорить, — сухо сказала она. — По-взрослому, без спектаклей.
— О, наконец-то! — Илья развернулся к ней, и в его голосе уже звенело торжество. — Развода захотела? Прекрасно! Тогда вон из своей же квартиры! У твоей матери трёшка, она одна живёт, брат твой уехал! Комнат — завались! Поезжай и живи, раз тебе так свободы захотелось!
Вероника медленно опустилась на стул. Она ждала подлости, но не ждала, что она будет такой… аккуратно упакованной.
— То есть план такой: ты изменяешь, я подаю на развод, я же и выселяюсь. Логично, ничего не скажешь.
— Именно! Ты заварила — ты и расхлёбывай! Инициатор несёт ответственность! Ты рушишь семью, а я должен на улице оказаться?!
— Илья, «инициатор» — это не тот, кто первым сказал вслух. Это тот, кто первым сделал.
— Не умничай! Я тебе русским языком говорю: собирай вещи и езжай к матери!
— Услышала, — сказала Вероника.
Илья замер. Он готовился к бою, к крику, к слезам, а получил одно спокойное слово — и растерялся от лёгкости победы.
— Вот и умница, — выдохнул он. — Вот и правильно. Хоть раз по-человечески.
— Иди, тебе, наверное, поделиться хочется, — Вероника кивнула на телефон. — Сдерживаться вредно.
Илья закрылся в комнате и набрал Егора. Голос он приглушил — впервые за вечер вспомнил, что стены не толстые.
— Слушай сюда. Квартирный вопрос я решил.
— В смысле? — не понял Егор.
— В прямом. Она съезжает. К матери. Я остаюсь.
— Илюх… ты серьёзно? Она согласилась?
— Сказала «услышала». Всё, вопрос закрыт.
Егор помолчал, потом положил трубку и пересказал разговор жене. Лариса покрутила пальцем у виска, не отрываясь от книги.
— Егор, запомни: когда его оттуда вынесут, а вынесут его вперёд ногами и вещами, к нам он не заходит. Ни на ночь, ни на час.
— Лар, ну он же друг…
— Он взрослый мужчина, который решил выселить жену из её квартиры. Пусть теперь дружит с последствиями.
Утром Вероника набрала свекровь и вышла с телефоном в коридор — так, чтобы её было слышно из комнаты.
— Тамара Игоревна, здравствуйте. Я хотела вас поблагодарить. Вы вчера пришли по-человечески, и я это запомню.
— Вероничка… ты плачешь?
— Нет, я собираюсь. Сейчас схожу за пакетами, вещи паковать надо.
— Господи. Всё-таки решилась.
— Решилась давно. Просто сегодня руки дошли.
Илья в комнате улыбнулся в подушку. Всё складывалось так гладко, что даже становилось неловко — самую малость, на четверть секунды.
Через десять минут ему позвонила мать.
— Илюша, приезжай. Мне надо с тобой поговорить.
— Мам, у меня дел полно.
— Сынок, я прошу. Вероника вещи собирает, не мешайся ты под руками, не нервируй её. Приезжай на час.
Аргумент показался Илье гениальным. Он оделся, заглянул в комнату и почти пропел:
— Я к матери. Часа на два. Не скучай, собирайся спокойно
— Спасибо за деликатность, — отозвалась Вероника, вытаскивая из кладовки рулон строительных пакетов. — Прямо джентльмен.
Дверь захлопнулась. Вероника выждала пять секунд, потом достала телефон и написала одно слово: «Ушёл».
Ксения ворвалась в квартиру через четыре минуты — с двумя огромными рулонами пакетов под мышкой. Следом вошёл Артём с чемоданчиком инструментов и сразу присел у двери.
— Времени мало, — выдохнула Ксения. — Погнали, подруга!
— Артём, замок сможешь?
— Двадцать минут. Личинку меняю, ключи — три штуки, все тебе.
Они рванули по комнатам. Вероника открывала шкаф и сгребала всё, что относилось к Илье — рубашки, свитера, ремни, спортивные штаны, кроссовки. Никакой сортировки: время работало против них.
— Куртки! — командовала Ксения, пыхтя. — Куртки в отдельный, они объёмные!
— Полка в ванной — его. Бритва, пена, всё туда.
— Книги брать?
— Бери. Пусть читает на новом месте, расширяет кругозор 📚
Пакеты пухли, завязывались узлами и уплывали на площадку. Артём стучал по замку, потом хватал по три мешка сразу и таскал вниз, на улицу, к скамейке у подъезда. Один рейс, второй, третий.
— Восемь, — считала Ксения. — Девять. Десять!
— Ещё вот это — тумбочка его, тут какие-то провода.
— Вероник, у тебя сколько времени? Полчаса? Час?
— Понятия не имею. Может, три. Может, десять минут. Работаем.
Артём вставил новую личинку, проверил ход ключа, щёлкнул трижды.
— Готово. Держи комплект. Старым ключом теперь только орехи колоть.
Телефон Ксении завибрировал. Она глянула на экран, побледнела и выпалила:
— Артём пишет: Илья идёт! Уже во дворе!
Ксения схватила два последних пакета и выволокла их на лестничную площадку. Вероника вышла следом, спокойно повернула ключ в новом замке и подёргала ручку. Дверь держала.
Они спустились на пролёт и встретили Илью между вторым и третьим этажами. Он поднимался, глядя в телефон, и, увидев их, замедлил шаг.
— Ого, — хмыкнул он. — Ты и правда быстро собралась. Уважаю.
— Стараюсь, — Вероника кивнула. — Я вообще не люблю тянуть, ты в курсе.
Ксения молча сунула ему в руки пакет.
— Забирай.
— Это что? — Илья взял машинально.
— Твоё, — сказала Вероника. — Дальше сам разберёшься.
Ксения спустилась на пару пролётов и остановилась в тени. Разговор был не её.
— Вероник, ты чего? — Илья наконец поднял глаза. — Ты пакеты перепутала.
— Ничего я не перепутала. Давай ещё раз, коротко, чтобы у тебя потом версия не поплыла.
— Какая версия?
— Наша семья закончилась не потому, что я «захотела развода». Она закончилась потому, что ты завёл вторую жизнь и решил, что первая никуда не денется.
— Опять начинаешь!
— Тебя устраивало всё: дом, ужин, постель, отпуск, чистые рубашки и Нина по вторникам. Меня перестало устраивать одно — быть удобной частью твоего расписания.
— Я не просил тебя подавать!
— Верно. Ты был просто счастлив, что это сделала я. Чтобы потом всем рассказывать, какая я разрушительница.
Илья дёрнулся, но она подняла руку.
— И вчера ты поставил точку сам. Ты сказал: пусть жена съезжает из своей квартиры. Знаешь, Илья, за такие слова обычно платят. Ты заплатил.
Она спустилась на две ступеньки и поставила у его ног ещё два пакета.
— Эй! — крикнул он. — Ты свои забыла!
— Это не мои. Остальные внизу, на улице. Их десять. Забирай, пока не растащили.
И ушла, не ускоряя шаг.
Илья постоял, потом дёрнул за узел и заглянул в пакет. Сверху лежала его любимая клетчатая рубашка, скомканная, под ней — бритва, зарядка, свёрнутый в трубку ремень.
Он взлетел на пятый этаж, воткнул ключ в замок и почувствовал, как металл упирается в чужую пустоту. Дёрнул раз, другой, третий. Ключ не входил дальше половины.
— Вероника! — заорал он в дверь. — Открой! Ты с ума сошла?!
Тишина. Соседская дверь напротив приоткрылась и тут же закрылась.
Телефон пиликнул. Сообщение: «Тронешь замок — оформлю как взлом чужого имущества. Разбираться будешь не со мной».
Илья прочитал. Потом ещё раз. Потом прислонился лбом к дверному косяку, чувствуя, как схема, которая ещё утром работала как часы, рассыпается на глазах.
Он выскочил во двор. У скамейки, под кустом сирени, аккуратной горкой стояли чёрные мешки — те самые, мимо которых он прошёл десять минут назад, глядя в телефон.
Он развязал верхний. Свитера. Второй — обувь. Третий — книги, вперемешку с ноутбучной сумкой и коробкой из-под наушников.
Илья набрал жену. Она ответила спокойно, почти буднично.
— Слушаю.
— Вероника, открой дверь. Хватит цирка. Мы поговорим!
— Не уговаривай, обратно не пущу. Квартира моя, замок мой, решение моё.
— Ты не имеешь… ты не можешь просто взять и…
— Могу. Я, между прочим, собиралась дать тебе месяц на поиск жилья. По-человечески, спокойно, с чемоданами, а не с мешками.
— Так дай!
— Это решение аннулировано вчера в двадцать один ноль пять, — сказала Вероника. — Ровно тогда, когда ты предложил мне выехать из моей квартиры. Знаешь, Илья, наглость — это не сила. Это просто громкая форма глупости.
— Ты…
Гудки. Она не стала слушать дальше.
Илья отнял телефон от уха, и злость толкнула его руку — телефон полетел на асфальт и звонко треснул. Он тут же бросился поднимать. Экран покрылся паутиной, но включился.
Ехать к матери было стыдно. Признать при сестре, при её ребёнке, при Сергее Петровиче, что его вынесли из дома в мешках — нет, невозможно.
Он набрал Егора.
— Егорыч, выручай. Мне на пару дней.
— Илюх, — Егор замялся. — Тебя выгнали, да?
— Ну… временные сложности.
— Слушай, Лариса против. Категорически. А я за жену.
— Ты серьёзно?!
— Абсолютно. Извини.
Гудки. Второй раз за десять минут.
Илья сел на скамейку среди десяти чёрных мешков. Позвонить Нине? Сказать: «Привет, меня выставили, можно я приеду с вещами»? Он представил её лицо и понял, что не сможет.
Сумерки густели. Из подъезда вышла соседка с третьего, Валентина Сергеевна, и остановилась, разглядывая композицию из мужчины и мешков.
— Илюш, ты чего тут сидишь?
— Отдыхаю, — буркнул он.
— Оно и видно. У меня комната свободная, дочка съехала. Две тысячи за ночь. Бельё чистое.
— Две тысячи?! За комнату?! Вы серьёзно?
— Абсолютно. Не нравится — сиди дальше, вечер тёплый.
Илья открыл рот, чтобы возмутиться, и закрыл. Аренду за один вечер не найдёшь, а сентябрьские ночи уже с холодком.
— Согласен, — выдавил он. — Помогите мешки поднять.
— Мешки — отдельная услуга, — невозмутимо сказала Валентина Сергеевна. — Шучу. Бери по два, я дверь придержу.
Ночью он лежал на чужом диване, который проваливался посередине. За стеной тикали ходики, и каждое «тик» отсчитывало что-то невосполнимое.
У него было всё. Дом, где его ждали. Женщина, которая двенадцать лет знала, как он любит спать — с открытой форточкой и одеялом до подбородка.
И он променял это на встречи по вторникам с Ниной, которая после своего развода была так рада вниманию, что не задавала лишних вопросов.
Он попробовал подсчитать, во что теперь обойдётся съём — цифры выходили злые, и от них становилось душно. Он попробовал придумать, что скажет матери завтра, и не придумал.
Оставался последний вопрос, самый простой: ради чего?
Ответа не было. Ходики тикали. Илья повернулся к стене и до рассвета так и не сомкнул глаз.
А в квартире на пятом этаже Вероника переставила новый горшок ближе к свету, полила его и села на диван.
КОНЕЦ
— Твоя сестра назвала меня бесплодной курицей, а теперь хочет пожить у нас месяц, пока у неё ремонт?! Ты в своём уме?! Ноги её здесь не будет! Мне плевать, что ей некуда идти! Пусть снимает квартиру или живёт на вокзале! Если ты притащишь её чемоданы в этот дом, я выставлю их за дверь вместе с твоими вещами!