Щека загорелась не сразу.
Сначала я увидела лица: Галина с тарелкой салата замерла, у соседа Марата выпала из пальцев вилка, а мой сын Матвей привстал со стула так резко, что тот отъехал назад и царапнул паркет. Тридцать четыре человека смотрели на меня в упор.
Лев стоял напротив, в своём лучшем тёмном пиджаке, который я отпаривала ему с утра. Рука его всё ещё была поднята.
Он смотрел на неё так, словно она принадлежала кому-то другому и этот кто-то только что её ему одолжил на время.
«Лев»,— сказала я.
Он не ответил. Опустил руку, повернулся и пошёл к двери, не глядя ни на кого. В прихожей щёлкнул замок, потом скрипнула верхняя ступенька крыльца, и всё затихло.
Я осталась стоять с бокалом, в котором ещё плескалось шампанское.
Пузырьки ползли вверх по стенке, и мне вдруг показалось очень важным проследить за каждым.
Дело было так.
Льву исполнялось шестьдесят, и праздновать он не хотел. Сначала отнекивался, потом ворчал, потом сдался, но поставил условия: никакой музыки, никаких конкурсов и чтобы никто не пел «Happy birthday» над его головой.
Я согласилась на всё. Я вообще умею соглашаться, это моё ремесло.
Тридцать лет я читаю чужие тексты и ставлю запятые там, где автор позабыл, а автор потом думает, что запятые всегда там и стояли.
Дом наш стоит за городом, в посёлке, где зимой пахнет печным дымом, а летом малиной. Мы строили его двадцать лет назад, вдвоём с Львом и бригадой из трёх мужиков, которых он водил по участку с отвесом и камертоном.
Да, с камертоном.
Лев настраивает пианино, и привычка проверять мир на чистоту звука у него переползла на всё: он стучал по доскам, по стёклам, по банкам с краской, и если звук был ему не по душе, ругался вполголоса, как человек, которого обманул хороший знакомый.
Камертон всегда лежал у него в правом кармане пиджака.
Маленькая стальная вилочка, ля первой октавы, четыреста сорок колебаний в секунду. Лев доставал её в самые неожиданные минуты: в очереди в аптеке, на родительском собрании, у постели умирающей тёщи.
Ударит о колено, поднесёт к уху и замрёт.
В тот день, в начале ноября, я встала в шесть утра. Тесто для пирога с яблоками поднималось в большой эмалированной кастрюле, закутанной в бабушкин платок, а по дому распространялся аромат так, что к семи проснулась даже кошка.
Лев вышел на кухню в халате, постоял, понюхал воздух и спросил:
«Мы кого-то ждём?»
«У тебя юбилей», — напомнила я.
«Ах да»,— кивнул он.— «Точно».
Я тогда отвернулась к плите, чтобы он не увидел моего лица.
Гости начали съезжаться к четырём. Галина с мужем привезли два ящика мандаринов, Марат с женой принёс бутылку домашней настойки на кедровых орехах, из города приехали трое его бывших студентов, давно ставших седыми и важными. Двоюродный брат Лёвы, Эрик, привёз гармонь, и я сразу отобрала её и спрятала в чулан, пока никто не видел.
Матвей прикатил позже всех, прямо с вокзала, усталый и небритый, с огромным букетом хризантем, и крепко обнял отца.
«Пап, ты как?»
«Нормально»,— сказал Лев. —«А ты почему не звонил?»
«Звонил, пап. В воскресенье».
«Правда? Ну, значит, звонил».
Матвей посмотрел на меня поверх отцовского плеча. Я чуть качнула головой: потом.
К пяти за длинным столом, который мы с Матвеем составили из трёх обычных и обернули скатертью, сидели все.
Тридцать четыре человека, считая нас с Левом и сына, плюс стул для опоздавшей Ольги, которая так и не пришла. Я поставила на стол холодец, селёдку под шубой, запечённую утку с черносливом, пирожки с капустой и три салата, каждое блюдо провожали одобрительным гулом.
Первые полчаса прошли тихо и мило. Лев сидел во главе стола, кивал, улыбался, принимал подарки.
Марат вручил ему настоящий деревянный метроном, старинный, с медной гирькой. Лев долго вертел его в руках и потом сказал:
«Хороший звук. Только он у вас, кажется, отстаёт».
Во время горячего Лев дважды спросил Марата, как поживает его мать. Марат дважды ответил, что она ушла шесть лет тому назад, и дважды Лев сказал: «Ах, простите, я совсем забыл».
Второй раз голос у него прозвучал так мягко и растерянно, что мне захотелось взять его за плечо. Я не взяла. Я встала подлить в бокалы.
«Нелли, ну скажи тост»,— крикнул Эрик с другого конца стола.— «Ты же у нас писательница».
«Корректор»,— поправила я. —«Не писательница».
«Всё равно. Ты умеешь».
Галина захлопала в ладоши, ей поддакнули ещё двое, и вот я уже стояла с бокалом, а все смотрели на меня с тем тёплым сытым ожиданием, какое бывает только за хорошим семейным столом.
Я посмотрела на Льва.
Он сидел и ласково улыбался, но улыбка эта была обращена куда-то мимо меня, в пространство над моим плечом. Так улыбаются на вокзале незнакомым людям, когда ждут поезда.
И я решила.
Я не планировала этого, клянусь. Я написала тост на листке и положила в карман фартука: три коротких абзаца о том, как мы познакомились в консерваторской курилке, как он настроил мне на спор мамин «Беларусь» и как я поняла, что за такого человека выйду замуж.
Бумажка лежала в кармане и жгла мне бедро.
А я вдруг подумала, что не могу. Не могу стоять перед этими людьми и произносить красивые слова про человека, который через полгода, а может, через год перестанет узнавать мои шаги в прихожей.
«Я хочу сказать другое»,— начала я.— «То, что Лев просил меня не говорить. Но я скажу».
«Нелли»,— тихо сказал он.
«В сентябре мы ездили к врачу».
«Нелли, замолчи».
В голосе его не было гнева, там была просьба, и я это слышала. Но я продолжала, потому что остановиться значило снова соврать, а я врала вот уже два месяца: Галине, Марату, сыну, всем, и мне казалось, что ложь уже стоит у меня в горле, как прочно застрявшая кость.
«Врачи сказали, что у Льва болезнь. Он забывает. Не всё, не всегда. Но будет забывать больше. И я хочу, чтобы вы знали, чтобы не обижались, когда он перепутает имя, и не пугались, если он спросит дважды».
«Замолчи»,— сказал Лев ещё раз, уже громче. Он поднялся, и стул под ним скрипнул.— «Нелли. Хватит».
«Я не могу больше молчать, Лёва».
«Я сказал: хватит».
И тогда он ударил меня.
Так, как это бывает в плохих фильмах: открытой ладонью, наотмашь, с коротким хлопком. Мой бокал вылетел из руки и покатился по скатерти, оставляя на ней розовую дорожку.
Матвей вскочил. Марат вскочил. Кто-то ахнул, кто-то выдохнул «Господи». А Лев стоял и смотрел на свою ладонь, и лицо его, всегда загорелое и спокойное, как-то сразу осыпалось, осталась только неловкость.
Потом он ушёл.
«Мама»,— сказал Матвей. Он уже стоял рядом, и пальцы его, горячие и сильные, сомкнулись на моём локте.— «Мам, садись. Я сейчас».
«Не надо»,— сказала я.
«Он тебя ударил».
«Я знаю, что он меня ударил».
«Я сейчас выйду к нему».
«Нет. Я сама».
Галина смотрела на меня глазами, полными ужаса, и в этом ужасе я видела всё сразу: тридцать три года нашего брака, прожитые на виду у этих людей, и теперь одним хлопком превращённые в семейный скандал.
Она прижимала ладонь ко рту. Марат пил настойку, не закусывая. Эрик, сидевший, как каменный, вдруг пробормотал:
«Я его убью, Нелль. Ей-богу. Шестьдесят лет мужику, а он всё как школьник».
«Не убьёшь»,— сказала я.— «Сядь».
У меня горела щека, но странное дело: думала я не о ней. Я думала о том, что Лев вышел в одном пиджаке, а на улице ноябрь, ноль градусов, и пальто его висит на вешалке в прихожей рядом с моим. Мысль была такой простой и такой нелепой, что я чуть не рассмеялась.
Я поставила бокал на стол, вытерла салфеткой розовую лужицу и пошла в прихожую.
Пальто Льва было тяжёлым и пахло им: табаком, который он давно бросил курить и деревянной стружкой, которую он приносил из мастерской.
Я перекинула его через руку, взяла свою шаль и открыла дверь.
На улице было темно и звёздно, с той резкой ясностью, какая бывает после первых заморозков. Трава у крыльца побелела. Изо рта шёл пар. Из окон за моей спиной падал жёлтый свет и расстилался по ступеням длинным прямоугольником.
Лев сидел на верхней ступеньке, согнувшись, упершись локтями в колени. Спина его в тёмном пиджаке вздрагивала мелко и часто.
Он плакал.
Я видела его плачущим всего два раза: когда умерла его мать и когда родился Матвей. И в первый, и во второй раз он плакал молча, отвернувшись к окну. А тут рыдал в голос, по-детски, с всхлипами и со стонами, и звук этот шёл не из горла, а откуда-то из живота, из самой глубины.
Я села рядом. Накинула ему на плечи пальто. Он не повернулся.
«Лёва».
«Я ударил тебя».
«Да».
«Я никогда. Никогда в жизни, Нелли. Даже когда был дураком молодым. Я не знаю, как это вышло».
«Знаю, что не знаешь».
«Рука сама. Я сидел, слышал, как ты говоришь, и мне казалось, что тебя надо остановить. Что-то горело вот тут». Он стукнул кулаком по груди, глухо, как по пустой бочке. «И рука поднялась. Я даже не успел ей приказать».
«Лёва, это болезнь».
«Не говори так!» Он рывком обернулся ко мне, и лицо у него было такое, какого я никогда доселе не видела: мокрое, красное, перекошенное.
Он замолчал.
Мы сидели в темноте, и от дома тянуло запахом утки и корицы, и где-то далеко лаяла собака.
«Знаешь, чего я боялся?» Он вытер лицо рукавом, как мальчишка. «Не того, что забуду твоё имя. Это пусть. Я боялся, что забуду, что я за человек. Что стану кем-то, кто может поднять на тебя руку и не понять, что сделал. А я понял. Понял, Нелли, и от этого легче, и от этого же страшнее».
«Хорошо, что понял».
«Я не хочу, чтобы ты оставалась со мной, если…»
«Замолчи»,— сказала я теперь уже я.— «Ты мне велел замолчать пять минут назад. Теперь твоя очередь».
Он всхлипнул, но замолчал.
Я взяла его правую руку и поднесла к своей щеке. Ладонь была ледяная, и мне вдруг стало так хорошо от этого холода, что я закрыла глаза.
«Видишь? Вот она. Ничего с ней не случилось. Ладонь как ладонь».
Он опустил голову мне на плечо.
Тяжёлую, седую, такую знакомую. Я чувствовала, как дрожат его плечи под пальто, и гладила его по затылку, по коротким жёстким волосам, и думала о том, что нужно будет найти врача получше, и узнать про препараты, и сказать Матвею, чтобы забирал на выходные его мастерскую.
Потом Лев порылся в кармане пиджака и достал камертон.
Он стукнул им о колено, и над крыльцом поплыл тонкий чистый звук. Лев поднёс вилочку к уху, закрыл глаза и долго слушал.
«Всё ещё ля», — сказал он.
«Всё ещё ля»,— подтвердила я.
«Хорошо».
За спиной открылась дверь, на крыльцо упала тень. Это был Матвей, он молча положил руку отцу на плечо, постоял и вернулся в дом.
Через минуту Галина вынесла нам обоим по чашке горячего чая и тоже ничего не сказала. Мы пили его сидя на холодных ступенях, и над нами висели звёзды, и в окнах гости потихоньку заговорили, сперва шёпотом, потом в голос, когда решили, что беда прошла стороной.
Мы зашли в дом минут через двадцать. Лев встал у стола, всё ещё в пальто, и сказал, обращаясь ко всем сразу:
«Простите меня. Я сегодня сделал то, чего никогда не делал. Я ударил жену, и это не имеет оправдания, даже если есть объяснение. Если кто-то захочет уйти, я пойму».
Никто не ушёл.
Эрик встал, подошёл к нему и крепко обнял, и они стояли так долго, два пожилых мужика, один с гармонью, которую я потом всё-таки вернула, а другой с камертоном.
Матвей включил на телефоне запись: Лев в тридцать лет играет Шопена в консерваторской аудитории. И все слушали молча.
Пирог мы доели ближе к полуночи.
Ночью я проснулась оттого, что щека болела. Лев лежал рядом на спине, с открытыми глазами, и по потолку у него бежали тени от веток. Я думала, он не спит, но когда я шевельнулась, он не отозвался.
Дыхание было ровное.
Утром я встала первой. Поставила воду, достала из морозилки пакет с горохом и приложила к скуле. В зеркале у двери проступало красное пятно, к вечеру обещавшее стать лиловым.
Лев вышел на кухню в халате, заспанный, с примятой седой макушкой. Постоял в дверях. Потом подошёл, взял у меня из рук пакет с горохом, осторожно приложил к моей щеке и спросил с тревогой, глядя мне прямо в лицо:
«Нелли, кто тебя ударил?»
Муж улетел с матерью на море по брони, оформленной на меня. В отеле они узнали, что я её отменила