Запах ванили и корицы висел в кухне плотным облаком. Алиса стояла у духовки и смотрела, как поднимается тесто. Свой фирменный пирог. Для себя. Просто потому, что захотелось. За окном моросил дождь, суббота обещала быть тихой и пустой — именно такой, как она любила.
Телефон зазвонил, когда она уже потянулась за прихваткой.
На экране высветилось: «Элеонора Сергеевна».
Алиса замерла. Пальцы, перепачканные мукой, зависли над кнопкой ответа. Она знала — если не взять трубку, через три минуты позвонит Рома. И будет хуже. Гораздо хуже.
— Да, Элеонора Сергеевна.
— Алиса, не тяни, у меня времени в обрез. — Голос свекрови звучал так, будто она командовала парадом. — Я обещала девочкам показать вашу квартиру. Мы придём в субботу, в два часа. Оливье не делай — все его уже ненавидят, прошлый век. Приготовь рулетики из баклажанов с сыром, язык заливной, ну и пару салатов, ты умеешь, когда хочешь. И скажи Роме, пусть достанет французское шампанское. Не ту кислятину, что вы обычно пьёте, а нормальное. Всё поняла?
Алиса смотрела на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Женщина в старом фартуке, с растрёпанным пучком, глаза затравленные. Квартальный отчёт лежал на столе в спальне недоделанный. Она обещала сдать его в воскресенье вечером, а значит, работать придётся всю ночь.
— Элеонора Сергеевна, в эту субботу у меня отчёт. Квартальный. Я буду работать весь день, никак не смогу…
— Работа? — Свекровь фыркнула так громко, что Алиса отодвинула трубку от уха. — Господи, Алиса, не смеши мои тапки. Ты сидишь дома, у тебя вечный выходной. Это Рома пашет как проклятый, а ты пинаешь балду и ещё жалуешься. Короче, я сказала — сделай. Не позорь меня перед женщинами. Я им уже рассказала, какая у меня хозяйственная невестка.
Гудки.
Алиса стояла неподвижно. Пирог в духовке начал подгорать. Она не чувствовала запаха гари. Внутри что-то сжалось в тугой комок — не обида даже, а привычная, тошнотворная усталость.
Она выключила духовку, достала пирог. Корка по краям действительно подгорела.
Вечером пришёл Рома.
Он вошёл, не разуваясь, оставляя мокрые следы на только что вымытом полу. Бросил ключи на тумбочку, промахнулся — ключи со звоном упали на пол. Поднимать не стал.
— Ужинать будешь? — спросила Алиса.
— Угу. — Он уже рылся в холодильнике. — А чего котлет нет?
— Так вчера доели. Я сделала запеканку.
— Запеканка. — Он скривился. — Ладно, давай.
Она накладывала ему еду, а сама думала, как начать разговор. Рома жевал, уткнувшись в телефон, и даже не смотрел на неё.
— Ром, твоя мама звонила. Опять гостей приглашает. В эту субботу.
— Ну и чего?
— У меня отчёт. Я не успеваю. Может, в следующий раз?
Рома наконец поднял глаза. Медленно, с ленцой, будто делал одолжение.
— Алис, ну мать хочет как лучше. Ты же целыми днями дома сидишь, одичала совсем. Может, хоть этому научишься — людей принимать. Раз нормальной работы у тебя нет.
— У меня есть работа. Я бухгалтер. Ты знаешь.
— Ой, брось. — Он махнул рукой. — Сидишь со своим ноутбуком, бумажки перекладываешь. Тоже мне, работа. Кому ты там нужна со своими таблицами? А тут мать старается, хочет тебя в люди вывести, а ты нос воротишь. Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Другая бы на твоём месте…
— И готовить на десять человек мне не на что, Ром. Ты мне денег не давал с прошлой недели.
Рома резко отодвинул тарелку. Запеканка вывалилась на скатерть.
— Слушай, а ты вообще ничем не довольна, да? Я из кожи вон лезу, бизнес поднимаю, кручусь как белка в колесе, а ты только и можешь, что ныть. «Денег не давал». А ты вообще в курсе, сколько стоит коммуналка? Ты в моей квартире живёшь или где?
Алиса замерла.
В груди что-то оборвалось — тоненькая ниточка, на которой держалось терпение последние пять лет.
— В твоей?
— Ну не в твоей же.
Она медленно обвела взглядом кухню. Старенький гарнитур, ещё родительский. Обои в мелкий цветочек — мама выбирала, когда Алисе было шестнадцать. На косяке двери — едва заметные карандашные чёрточки: рост за шестой класс, за седьмой, за выпускной. Это была её квартира. Квартира её родителей. Та самая, в которой она выросла и куда привела Рому пять лет назад — молодого, красивого, обходительного. Тогда он ходил по этим комнатам на цыпочках и говорил: «Алиска, это всё твоё, а значит — наше. Я тебя никому в обиду не дам».
— Ты вообще меня слышишь? — Рома хлопнул ладонью по столу. — Чего молчишь?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не буду этого делать, Рома. Я не буду готовить и не открою дверь. Никому.
Он поперхнулся. Закашлялся, отпил воды из стакана.
— Чего? Ты чего сказала? Повтори.
— Я сказала — не открою дверь. Не буду обслуживать твою мать и её подруг. Пусть идут в ресторан.
Рома встал. Медленно, угрожающе. Навис над ней — высокий, широкоплечий, с красными пятнами на шее.
— Ты, видимо, забыла, с кем разговариваешь, — процедил он сквозь зубы. — Ты забыла, кто тебя подобрал, когда ты тут рыдала после похорон. Кто тебя кормит, поит, содержит. Ты никто без меня. Ноль. Пыль. Усекла?
Он развернулся и вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь спальни.
Алиса осталась сидеть за столом. Перед ней стояла тарелка с размазанной запеканкой и стакан, из которого пил Рома. На стекле остались жирные отпечатки пальцев.
Она не плакала.
Она сидела и смотрела на косяк двери — на те самые карандашные чёрточки. Мама водила карандашом, а папа смеялся: «Ого, Алиска, ты за лето на три сантиметра вымахала, скоро нас перерастёшь». Дом. Это был её дом. А она в нём — никто. Пыль.
Ночью она не спала. Лежала на диване в гостиной (в спальню идти не хотелось), смотрела в потолок и вспоминала.
Пять лет назад. Похороны родителей. ДТП на трассе — фура вылетела на встречную. Папа умер на месте, мама — в реанимации через сутки. Алиса осталась одна в этой самой квартире, двадцатичетырёхлетняя, убитая горем, не понимающая, как жить дальше.
Рома тогда был идеальным. Он взял на себя всё: организацию похорон, бумаги, общение с нотариусом. Носил её на руках — в прямом смысле. Когда она не могла встать с постели, он приносил чай, сидел рядом, гладил по голове и повторял: «Я с тобой, маленькая, я всё решу, ты только не плачь».
Через месяц после похорон он принёс бумаги.
— Алис, смотри. Я говорил с юристами. Чтобы защитить квартиру от посягательств твоих дальних родственников, надо временно переписать её на надёжного человека. Понимаешь, пока ты не вступила в права, любой может заявиться. А у тебя троюродная тётка в Саратове, мало ли что. Мама согласилась помочь — оформим дарственную на неё, это чисто формальность. Как только успокоится всё — перепишем обратно. Ты же мне доверяешь?
Она доверяла.
Она подписала, не глядя. Даже текст не читала — руки тряслись, слёзы капали на бумагу, расплывались чернила. Элеонора Сергеевна тогда сидела рядом, гладила её по плечу и приговаривала: «Бедная девочка, сиротинушка, ничего, мы тебя не бросим. Родные мы тебе теперь. Родные».
«Родные».
Сейчас, лёжа в темноте, Алиса прокручивала эту сцену снова и снова. Она — дипломированный бухгалтер. Она понимает, что такое дарственная. Это не временная мера. Это навсегда. Квартира перестала быть её в тот самый момент, когда она поставила подпись. И обратной силы это не имеет — если только одаряемый сам не захочет вернуть.
Элеонора Сергеевна не захочет.
Алиса закрыла глаза. Впервые за много лет она не корила себя за глупость и доверчивость. Она думала о другом. О том, что её использовали. Сознательно. Хладнокровно. Когда она была раздавлена, уничтожена, не способна соображать.
Это не ошибка. Это преступление.
Утро встретило её серым светом и тишиной. Рома ещё спал. Алиса умылась, заварила кофе, открыла ноутбук. Попыталась работать — цифры плыли перед глазами.
В почтовом ящике зашуршало. Она спустилась, достала рекламные буклеты и счета. Среди макулатуры лежал конверт без обратного адреса. Внутри — сложенный вдвое листок.
«Алиса, не смей мириться. Перезвони мне, когда надумаешь. Я знаю, что случилось с твоими родителями. И с квартирой тоже. Твой одноклассник, Кирилл».
Внизу — номер телефона.
Она перечитала трижды. Кирилл. Да, был такой — тихий парень с последней парты, влюблённый в неё класса с восьмого. Она его почти не помнила. Встречались пару раз на встречах выпускников. Работал где-то в архивах, кажется. Откуда он вообще знает её адрес?
— Что ты там читаешь? — Рома стоял в дверях кухни, взлохмаченный, злой. — От кого письмо?
— Ни от кого. Реклама.
Он вырвал конверт из рук, прочитал. Лицо его изменилось на секунду — что-то мелькнуло в глазах. Страх? Злость? Тут же ушло в наигранное равнодушие.
— Кирилл? Это тот ботаник с твоего выпуска? Чего ему надо?
— Не знаю. Телефон оставил. Может, встречу одноклассников организовывает.
— А чего он тогда про квартиру пишет? И про родителей?
— Понятия не имею.
Рома смял записку и швырнул в мусорное ведро.
— Выкинь эту дурь. Встречу одноклассников они организовывают, ага. Просто мутный тип. Хочет тебя развести на что-то. Не вздумай звонить.
Он ушёл в спальню, а Алиса полезла в ведро. Достала смятый комок, разгладила. Переписала номер в телефон.
Весь день они не разговаривали. Рома демонстративно молчал, ходил по квартире с видом оскорблённого достоинства. Вечером уехал «на встречу с инвесторами», бросив через плечо:
— Мать права — ты эгоистка. Думаешь только о себе. Может, завтра одумаешься.
Когда за ним закрылась дверь, Алиса выдохнула. Пустота в квартире была гулкой, но приятной. Никто не требовал, не осуждал, не смотрел как на пустое место.
Она убирала со стола, когда заметила в мусорном ведре скомканный чек. Развернула машинально — привычка бухгалтера проверять всё подряд.
Ресторан «Мясной синдикат». Вчерашняя дата. Стейк рибай — две порции. Вино красное — два бокала. Тирамису — одно на двоих. Итог: шесть тысяч девятьсот рублей.
Вчера. Когда он «пахал с инвесторами».
А денег на продукты для гостей его матери у него нет.
Алиса смотрела на чек и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не горячей обиды — холодной, спокойной ярости. Такой, какой она никогда раньше не испытывала. Ярость была ледяная, расчётливая, тихая.
Она сфотографировала чек. Отправила Роме. Подписала: «Твои инвесторы?»
Ответ пришёл через минуту: «Это не то, что ты думаешь!!!»
Потом второй: «Я всё объясню».
Потом звонок.
— Алиса, ты что, следишь за мной?! — орал он в трубку. — Ты роешься в помойке, как сумасшедшая?! Это был потенциальный партнёр, я его ужином угощал, это бизнес, ты ничего не понимаешь! А ты мне истерики закатываешь, вместо того чтобы поддерживать! У него были сомнения по контракту, а тут ты со своими тупыми подозрениями! Ты мне сделку сорвала, дура! Он ушёл и не перезвонил! Из-за тебя!
Он кричал долго. Алиса молчала и слушала. Когда он выдохся, она тихо сказала:
— Я тебя поняла, Рома. Приезжай домой.
И отключилась.
В субботу утром она проснулась в шесть. Рома ночевал дома — вернулся за полночь, бухой, рухнул в кровать и захрапел. Алиса лежала рядом и смотрела в темноту. Она приняла решение.
В семь она встала, оделась, вышла в магазин. Купила баклажаны, сыр, зелень, язык — как велела свекровь. Потом зашла в хозяйственный и взяла прозрачные контейнеры для еды. Много контейнеров.
Дома она начала готовить. Ровно, методично, без суеты. Рулетики из баклажанов получились красивые — накрутила штук двадцать, уложила в контейнер. Язык нарезала тонкими ломтиками, залила желе — тоже в контейнер. Салаты, закуски, нарезка. Всё по высшему разряду, как любит Элеонора Сергеевна.
Рома проснулся к десяти, вышел на кухню, увидел накрытый стол и расплылся в улыбке.
— Ну вот, другое дело! Я знал, что ты одумаешься. Мама будет довольна.
Алиса ничего не ответила. Она складывала готовые блюда в контейнеры.
— Ты чего делаешь? — нахмурился Рома.
— Увожу еду.
— Куда?
— В приют. Там тридцать человек бездомных. Им нужнее.
Рома открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ты с дуба рухнула? Мать через два часа придёт!
— Пусть приходит.
— Ты что устроила?! — Он рванулся к ней, схватил за плечи, встряхнул. — Ты чего творишь, идиотка?!
Алиса спокойно посмотрела ему в глаза.
— Убери руки, Рома. Убери, или я вызову полицию. Прямо сейчас.
Он отшатнулся — не от угрозы, а от её тона. Такого тона у неё никогда не было. Стальной, спокойный, чужой голос.
В дверь позвонили.
— Это мама! — заметался Рома. — Она раньше приехала! Скажи, что ты пошутила! Скажи, что сейчас всё накроем!
Алиса взяла контейнеры и понесла к входной двери. Открыла.
На пороге стояла Элеонора Сергеевна. При полном параде — шляпка, букли, французские духи. За ней — три такие же разряженные дамы.
— Алиса, ты почему не одета? — Свекровь скользнула по ней взглядом и неодобрительно поджала губы. — Я же сказала — в два часа. Мы пока погуляем, а ты пока…
— Я ухожу, — сказала Алиса. — Проходите. Стол пустой, но вы можете сами что-нибудь приготовить. Продукты в холодильнике.
Она шагнула мимо свекрови, мимо её остолбеневших подруг, и пошла к лифту.
— Алиса! — взвизгнула Элеонора Сергеевна. — Ты куда?! А ну вернись сейчас же!
— В приют, — бросила Алиса через плечо. — Там люди голодные. Им еда нужнее, чем вашим «девочкам».
Двери лифта закрылись под аккомпанемент возмущённых криков.
Она вернулась через час. Квартира встретила её тишиной. Ни гостей, ни свекрови — ушли, хлопнув дверью. Рома сидел на кухне, тупо уставившись в пустую столешницу.
— Ты хоть понимаешь, что натворила? — тихо спросил он. — Ты меня опозорила. Мать сказала, чтобы я с тобой разводился. Она больше тебя видеть не желает.
Алиса прошла к шкафу, достала чемодан.
— Зачем разводиться? — сказала она. — Можно просто разойтись. Квартира большая.
— Так это моя квартира! — взвился он. — Убираться будешь ты!
— Твоя? — Она достала из сумки телефон и прочитала вслух то, что нашла в интернете ещё ночью. — Согласно договору дарения от седьмого ноября две тысячи двадцатого года, квартира находится в собственности Элеоноры Сергеевны. Ты здесь вообще никто, Рома. Просто муж бывшей хозяйки. Так что собирай вещи и уходи. И маме привет передавай.
Рома побледнел. Потом покраснел. Сжал кулаки.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел он. — Ты у меня кровью умоешься, дрянь.
— Угрозы я записываю. — Она показала на телефон. — Диктофон включён. Хочешь продолжить?
Он вылетел из квартиры, шарахнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Алиса осталась одна. В своей квартире. Впервые за пять лет.
Вечером она набрала номер Кирилла.
Встретились в кофейне на окраине. Кирилл изменился — раздался в плечах, отпустил бородку, но глаза остались те же: добрые, внимательные, чуть тревожные.
— Спасибо, что позвонила, — сказал он, помешивая кофе. — Я давно хотел тебе рассказать, но не знал как. Всё боялся — не поверишь. Или муж узнает.
— Рассказывай сейчас.
И он рассказал.
Он работал в архиве Росреестра и случайно наткнулся на старые дела, когда оцифровывали документы за девяностые годы. Там было дело о мошенничестве с недвижимостью, которое вёл отец Ромы — Анатолий Громов. Тот самый, что умер от инфаркта восемь лет назад. «Уважаемый риелтор». «Порядочный человек».
Оказалось, что в девяносто шестом Анатолий Громов обманным путём завладел крупной суммой денег, принадлежавшей деду Алисы — Ивану Петровичу. Дед тогда продал дачу и хотел купить квартиру для дочери — матери Алисы. Громов-старший предложил «выгодную сделку», взял предоплату и исчез. Дед подал в суд, собрал доказательства. За день до решающего заседания его сбила машина. Насмерть. Водителя не нашли.
— Это было глухое дело, — говорил Кирилл, не поднимая глаз. — Но я поднял архивы ГАИ, судебные протоколы. Номер машины, которая сбила деда, принадлежал знакомому Громова. Там всё шито белыми нитками, но тогда, в девяностые, это спустили на тормозах. А через год Громов купил ту самую квартиру, в которой ты сейчас живёшь. На деньги твоего деда.
Алиса молчала. Чашка в её руках мелко дрожала.
— Элеонора знала?
— Знала. И она, и Рома. Когда ты после гибели родителей осталась одна, они сразу поняли, какой куш можно сорвать. Сирота, без родственников, с квартирой в хорошем районе. Они тебя пасли, Алис. Целенаправленно. Рома потому и начал за тобой ухаживать.
Горячий кофе выплеснулся на скатерть. Алиса даже не заметила.
— У меня есть копии всех документов, — тихо добавил Кирилл. — Если хочешь — могу отдать. Но я тебя прошу: не лезь на рожон. Они опасные люди. Отец хоть и умер, но Элеонора с сыном такие же. Просто уйди от них, начни новую жизнь.
— Не могу, — сказала Алиса. — Квартира — это всё, что у меня осталось от родителей. Я не отдам её этой семейке.
Кирилл долго смотрел на неё. Потом вздохнул и полез в портфель.
— Тогда держи. Здесь всё.
Алиса возвращалась домой с папкой документов в сумке. Голова гудела, мысли путались. Она чувствовала себя так, будто вышла из тёмного кинотеатра на яркий свет. Всё, что она знала о своей жизни последних пяти лет, оказалось ложью. Её мужа подослали. Свекровь её ненавидит не за лень и не за строптивость — а за то, что она живое напоминание о преступлении. О человеке, которого убили её муж и его подельники.
Квартира встретила её разгромом.
Дверь была открыта. Внутри всё перевёрнуто вверх дном. Ящики выдвинуты, бельё разбросано, книги скинуты с полок. Рома искал что-то. Или просто мстил за сегодняшнее унижение.
Сам он стоял посреди гостиной с перекошенным лицом.
— А, явилась! — Он шагнул к ней. — Шлялась где? С этим своим ботаником? Думаешь, я не знаю? Думаешь, я слепой?
— Рома, успокойся.
— Я спокоен! — заорал он. — А вот ты у меня сейчас не будешь спокойна! Ты мне всю жизнь развалила, дрянь! Мать из-за тебя в больнице с давлением! Бизнес рушится! Подруги над ней смеются! А ты шляешься неизвестно где!
Он замахнулся. Алиса не отшатнулась. Она стояла и смотрела ему в глаза. Впервые она не боялась.
— Только попробуй, — сказала она тихо. — И я вызову полицию. У меня есть заявление о мошенничестве с квартирой моего деда. И о ДТП, в котором он погиб. Хочешь, чтобы твоя мать села в тюрьму? Прямо сейчас?
Рома замер. Рука так и осталась висеть в воздухе.
— Что ты несёшь? Какое мошенничество? Какой дед?
— Тот самый, которого сбила машина знакомого твоего папочки. За день до суда по возврату денег. Квартира куплена на украденные деньги, Рома. Это всё в документах. Я только что получила копии из архива.
Он побледнел. Медленно опустил руку.
— Это бред. Клевета. Ты ничего не докажешь.
— Уже доказала. Дело в архиве, заявление у адвоката. Один звонок — и всё приходит в движение. Хочешь проверить?
Рома тяжело дышал. На лбу выступила испарина. Он явно лихорадочно соображал, что делать.
— Чего ты хочешь? — выдавил он наконец.
— Возврата квартиры. Мировое соглашение. Твоя мать добровольно переписывает квартиру обратно на меня, а я не даю ход делу о мошенничестве и соучастии в убийстве.
— Ты сумасшедшая! Мать никогда не согласится!
— Тогда она сядет. Срок давности по убийству не применяется, Рома. А по мошенничеству — двадцать лет с момента преступления. Вы всё ещё в пределах. Я консультировалась.
Он схватил телефон и выбежал в коридор. До Алисы доносились обрывки его разговора с матерью:
— Да!.. Она всё знает!.. Не ори, я сам не понимаю откуда!.. Какие документы, она говорит — из архива!.. Что делать-то?!.. Я не знаю!.. Да не могу я её удержать, она полицией угрожает!..
Через полчаса в квартире собрался военный совет. Элеонора Сергеевна приехала с покрасневшими глазами, но всё ещё с королевской осанкой. Она попыталась давить на жалость:
— Алиса, девочка моя, ну что ты такое говоришь. Мы же родные люди. Я тебя как дочь любила. А ты нас в тюрьму хочешь посадить. Побойся Бога.
— Вы меня как дочь любили? — Алиса горько усмехнулась. — Дочь, у которой отобрали квартиру, пока она была в шоке после похорон? Дочь, которую заставляли бесплатно обслуживать ваших подруг? Дочь, на которую вы выливали грязь при каждом удобном случае? Странная у вас любовь, Элеонора Сергеевна.
Свекровь сменила тактику.
— Ты не понимаешь, с кем связалась. Мой покойный муж был уважаемым человеком. У меня связи. Я тебя по миру пущу.
— Пускайте. Но перед этим я пущу по миру вас. И не только по миру.
Молчали долго. Рома сидел в углу, обхватив голову руками. Элеонора Сергеевна кусала губы. Алиса ждала.
— Что ты хочешь? — наконец спросила свекровь глухо.
— Мировое соглашение. Вы добровольно возвращаете мне квартиру в полную собственность. Завтра же едем к нотариусу. Я в обмен не даю ход уголовному делу по факту мошенничества и ДТП.
— А если я откажусь?
— Тогда завтра заявление уйдёт в прокуратуру. И это только начало. Я найму хорошего адвоката. У меня есть документы. У вас — только связи, которые уже давно не работают. Вы на пенсии, Элеонора Сергеевна. Ваше время кончилось.
Элеонора Сергеевна долго смотрела на неё. Что-то изменилось в её лице — ушла надменность, ушло притворство. Осталась усталая, напуганная пожилая женщина, припёртая к стенке.
— Хорошо, — сказала она едва слышно. — Будет тебе квартира. Но чтобы я больше никогда тебя не видела. И Рому оставь в покое.
— С удовольствием.
Через неделю документы были подписаны. Алиса снова стала собственницей квартиры. Рома съехал к матери — в двушку на окраине. Развод оформили быстро, без раздела имущества: делить было нечего. Всё, что они нажили, уместилось в один чемодан — его вещи. Остальное принадлежало Алисе. Всегда принадлежало.
Месяц спустя она сидела в своей кухне и пила чай. Обстановка изменилась — она выбросила старый гарнитур, переклеила обои, повесила новые шторы. Мамины любимые — в мелкий цветочек, как раньше. Только свежие, не выцветшие.
За окном моросил дождь. Пахло корицей и ванилью — Алиса снова пекла пирог. Для себя. Просто потому, что захотелось.
В дверь позвонили.
Она взглянула в глазок. На лестничной клетке стояла Элеонора Сергеевна. Без шляпки, без макияжа, с обвисшими щеками и потухшими глазами. Рядом переминался Рома с жалким букетиком гвоздик. Вид у обоих был потерянный.
— Алиса, девочка, — заговорила свекровь в дверь, — мы поговорить. Мы всё осознали. Мы были неправы. Давай забудем прошлое. Мы же родные люди, одна семья. Ну хочешь, я на колени встану? Мне трудно одной, Алиса. Рома без тебя сам не свой.
Алиса не сняла цепочку.
— Здравствуйте, Элеонора Сергеевна. Я вас не приглашала.
— Но послушай…
— И стол не накрывала. Извините.
Она закрыла дверь. Прислонилась к косяку спиной, закрыла глаза. Дышала глубоко и ровно, считая до десяти.
Потом прошла на кухню, налила себе ещё чаю. Отрезала кусок пирога — с хрустящей корочкой, пропитанный ванильным кремом.
Пирог был великолепен.
Телефон пискнул. Сообщение от Кирилла: «Как ты? Привезти ромашку? Или коньяк?»
Она улыбнулась и написала ответ: «Коньяк. И баклажаны. Я сделаю рулетики. Для своих».
Доброе сердце Бандита