– Только не заводись сразу, ладно? Я Жанне денег занял.
Гена сказал это в прихожей, даже не разувшись. Пакет с батоном висел у него на пальце и покачивался, и я почему-то смотрела на этот пакет, а не на мужа.
– Каких денег?
Он стянул один ботинок и долго возился со вторым.
– Гена. Каких денег?
– С Полиного счёта. У неё салон закрывали, Лид. Аренда, кредиты, коллекторы уже звонили. Она к лету вернёт.
Я села на табуретку у зеркала. Ноги согнулись сами.
Этот счёт мы открыли в то лето, когда Поля перешла в пятый класс. Оформили на Гену, потому что у него в том банке зарплатная карта и ставка выходила выше на два процента. Каждое десятое число я переводила туда восемнадцать тысяч со своей зарплаты. Семьдесят пять месяцев подряд, без единого пропуска. Три зимы я ходила в старых сапогах с подклеенной подошвой, потому что новые означали минус один перевод. Поля ведь с седьмого класса твердила, что будет врачом.
– Сколько ты ей отдал?
– Всё, что было. Миллион триста пятьдесят.
– Расписку взял?
Гена посмотрел на меня так, будто я предложила ему брать расписку у собственной матери.
– Ты чего? Это же сестра.
Я набрала Жанну тут же, при нём. Она ответила после второго гудка, на фоне гремела посуда. По воскресеньям она всегда обедала у свекрови.
– Лидочка, привет! Генка уже доложил? Не переживай ты так, я же не чужая.
– Жанна, это деньги на учёбу Поли. Ей через год поступать.
– Ой, ну через год! Я за год сто раз отдам. Ты же у нас не нищая, бухгалтер всё-таки, копеечку к копеечке.
И засмеялась. Коротко и звонко, как смеются над чужой мелочностью.
У меня заныла челюсть. Я только тогда поняла, что всё это время стискивала зубы так, будто держала ими что-то тяжёлое.
Я встала и пошла в комнату. Там в шкафу, на верхней полке, лежала синяя пластиковая папка на кнопке. В ней хранилось всё Полино: грамота с олимпиады по биологии, полис, табели с пятёрками. Я сунула туда два чистых листа и ручку.
– Ты куда? – Гена вышел следом в одном носке.
– К твоей маме. Поедешь со мной или останешься?
Он поехал. Всю дорогу молчал.
Жанна сидела у свекрови на кухне с чашкой, в новом свитере с блёстками. Я положила перед ней лист и ручку.
– Пиши. Фамилия, паспортные данные, сумма прописью. И дата, когда вернёшь.
– Ты с ума сошла? – Жанна посмотрела на брата. – Ген, она серьёзно?
Гена разглядывал узор на клеёнке.
– Лида, – свекровь, Валентина Петровна, поджала губы, – родню бумажками не меряют. Стыдно.
– А мне не стыдно. Это Полины деньги. Или Жанна пишет сейчас, или завтра вся родня узнает, куда делась учёба вашей внучки.
Жанна писала минут десять, с нажимом, два раза зачеркнула. В строке про срок вывела: «до первого июня две тысячи двадцать пятого года». Потом швырнула ручку на стол, и та укатилась под хлебницу.
– Подавись.
Я убрала расписку в синюю папку, между грамотой и полисом.
Гена остался у матери. Я спустилась по лестнице одна, села в машину и долго не могла попасть ключом в замок зажигания. Пальцы были ледяные, хотя на улице стоял тёплый сентябрь. А потом внутри вдруг стало очень тихо, как бывает после сданного годового отчёта.
Я сделала это. Сама.
Дома Поля заварила мне чай с чабрецом и ни о чём не спросила. Зачем семнадцатилетней девочке знать, что её тётя смеётся над её будущим? Гена вернулся за полночь и лёг на диване в зале. Тоже сам.
Через два месяца в семейном чате появилась фотография. И я тут же поняла, что к лету Жанна ничего не отдаст.
***
Белый кроссовер с красным бантом на капоте. Жанна рядом, ладонь на крыше, как на голове любимой собаки. Подпись: «Подарила себе мечту!»
Под снимком за час набралось двадцать восемь сердечек. Свекровь написала: «Заслужила, доченька!»
Я позвонила Гене прямо с работы.
– Ты видел?
– Видел. Ну, кредит взяла, наверное. Её дело.
– Гена, я бухгалтер двадцать два года. Человеку с коллекторами на хвосте автокредит никто не даст. А тому, кто два месяца назад разом закрыл все долги, дадут охотно. Понимаешь, на что ушли Полины деньги?
– Не накручивай. Вернёт же.
На Новый год нас не позвали. В день, указанный в расписке, я с утра поставила себе напоминание, хотя и без него не забыла бы. Назавтра написала Жанне: «Срок вчера. Жду перевод».
Ответ пришёл вечером.
«Расписку я писала под давлением, мама подтвердит. И вообще это Генкины деньги, на его счёте лежали. Тебя это не касается».
Я поняла, что денег не будет. На Генкином счёте лежала моя зарплата, которую я откладывала шесть с лишним лет. Но по бумагам счёт был его. По закону это наши общие деньги. А по Гениной логике выходило, что они уже давно принадлежат его сестре.
В июле пришли результаты. Поля не добрала до бюджета четыре балла. Четыре балла, понимаете? Она сидела на полу, обхватив колени, и повторяла: «Мам, прости, мам, прости». А я гладила её по голове и думала, что она тут ни при чём.
Платное на лечебном стоило четыреста восемнадцать тысяч за первый год. Я взяла кредит на три года. Почти шестнадцать тысяч в месяц, а переплата выходила больше ста пятидесяти тысяч. Я снова каждый месяц отдавала почти те же деньги, только теперь не в копилку, а банку.
Десятого августа свекрови исполнялось семьдесят семь. Поля в тот день была в областном центре, ждала приказ о зачислении. Гена сказал, что мать ждёт нас обоих, и я пошла. Наверное, надеялась, что при гостях Жанна хотя бы постесняется.
Гостей было четырнадцать. Жанна в платье цвета фуксии подняла бокал за маму, а потом повернулась ко мне.
– А Полинка-то наша, слышали? На платное пошла! – она обвела стол глазами. – Лида у нас богатая, миллионами ворочает. А с меня, с родной сестры мужа, копейки трясёт.
Кто-то хмыкнул. Тётя Галя, сестра свекрови, уткнулась в салат.
– Я бы на месте Лиды дочку в колледж отдала, – добавила Жанна. – Медсёстры тоже люди. А то гонор есть, а баллов нет.
Я смотрела на свою вилку. Костяшки пальцев побелели, и вилка мелко подрагивала, стукаясь о край тарелки. Гена сидел рядом и молчал. Я понимала, что он не скажет ни слова.
Я положила вилку, достала телефон, открыла фото расписки и встала.
– Раз уж заговорили про деньги, давайте все послушаем, – и я начала читать вслух: – «Я, Сомова Жанна Викторовна, получила от брата, Ковалёва Геннадия Викторовича, один миллион триста пятьдесят тысяч рублей. Обязуюсь вернуть до первого июня две тысячи двадцать пятого года».
Я опустила телефон.
– Сегодня десятое августа, Жанна. Эти копейки я откладывала с Полиного пятого класса. А за её первый курс я сейчас взяла кредит. Чтобы ты ездила на белой машине с бантиком.
За столом стало так тихо, что я услышала, как на кухне капает кран.
– Вон, – сказала свекровь, не глядя на меня. – Вон из-за стола. В мой день рождения.
Жанна открыла рот и закрыла. Впервые за весь вечер ей нечего было сказать.
Я взяла сумку и вышла. Гена остался за столом.
На остановке я вдруг поняла, что улыбаюсь. Сорок девять лет меня учили, что сор из избы не выносят. А я вынесла. И небо не упало.
В автобусе пришло сообщение от Поли: «Мам, я в приказе! Я студентка!!!» Я перечитывала его до самого дома.
Гена пришёл в первом часу ночи. Встал в дверях спальни, не включая свет.
– Ты меня перед всей роднёй опозорила.
– Значит, суд, – сказала я. – Ты подаёшь иск на сестру. Или я подаю на развод.
***
Утром Гена ходил по кухне от окна к холодильнику.
– Сестру в суд? Мать этого не переживёт, ты понимаешь? У неё давление!
– А Поля переживёт три года кредита?
Он ничего не ответил. Собрал сумку и уехал к матери. А я отнесла мировому судье заявление о расторжении брака, потому что согласия Гена давать не собирался. Двадцать шесть лет семьи уместились на двух листах.
Он продержался девять дней. На десятый позвонил, и мы встретились в кафе возле нотариальной конторы. Гена выглядел очень плохо, будто все эти дни спал в одежде.
– Мать каждый вечер про тебя рассказывает, – сказал он, не поднимая глаз. – А Жанка смеётся. Говорит, жена меня на поводке водит, а поводок-то и оборвался.
– И что ты решил?
– Делай как знаешь. Только сама. Я в этом участвовать не буду.
В тот же день он подписал у нотариуса доверенность на меня – право вести дело в суде от его имени. Вечером вернулся домой и снова лёг в зале. Заявление о разводе я забрала.
Перед подачей иска копию нужно отправить ответчику. Я решила отвезти её сама. Пусть Жанна узнает от меня, а не от почтальона.
В салоне «Жасмин» сидели две клиентки. Жанна увидела меня в зеркале и замерла с феном в руке.
– Это тебе, – я положила конверт на стойку. – Распишись в получении.
– Девочки, вы посмотрите! – Жанна развернулась к клиенткам. – Вот она, родственница! Брата против меня настроила, теперь бумажками трясёт!
– Распишись, Жанна, и я уйду.
Она не расписалась. Копию я сразу отправила ей заказным письмом.
Вечером в дверь позвонили. На пороге стоял участковый, старший лейтенант Михеев, с папкой под мышкой.
– Ковалёва Лидия Сергеевна? На вас поступило заявление. Угрозы, вымогательство денежных средств.
За его спиной на площадке застыла соседка с третьего этажа, тётя Зоя, с мусорным ведром. Ведро было пустое.
Сорок минут Михеев записывал мои объяснения на кухне, а я выкладывала перед ним всё из синей папки: расписку, выписку, копию иска, почтовую квитанцию.
– Это же гражданско-правовые отношения, – сказал он наконец. – Разбирайтесь в суде. Будет отказ в возбуждении дела.
Отказ пришёл через десять дней. А тётя Зоя с тех пор со мной не здоровается.
Иск я подала в районный суд на следующее утро после визита Михеева. Госпошлину, двадцать восемь с половиной тысяч, оплатила со своей карты. Заседание назначили на одиннадцатое декабря.
Жанне этого было мало. В семейном чате, где нас было тридцать четыре человека, она написала длинное сообщение. Что эти деньги я давно спустила сама. Что у меня «кто-то есть на работе» и я «таскаю мужа по судам, чтобы прикрыть свои делишки». Что свекровь из-за меня неделю лежит с давлением.
Тётя Галя ответила первой: «Лида, как тебе не стыдно».
Кто из всей родни хотя бы спросил, как было на самом деле? Никто.
Потом Жанна позвонила мне на работу. Директор вызвал меня в кабинет и, разглядывая подоконник, сказал:
– Тут женщина звонила, назвалась вашей родственницей. Говорит, мой главный бухгалтер вымогательница и аферистка. Я, конечно, не верю, Лидия Сергеевна. Но вы уж там как-нибудь урегулируйте, хорошо?
Я закрылась в туалете и минуты три стояла, упершись лбом в холодный кафель. Щёки горели так, будто меня отхлестали.
Вечером я выложила в семейный чат три фотографии. Расписку с подписью Жанны. Банковскую выписку, где двадцать второго сентября со счёта Гены уходит вся сумма на её карту. И её же снимок с белым кроссовером от двадцать первого ноября. Под ними написала: «Чтобы никто не гадал, кто кого обокрал. Суд одиннадцатого декабря, приходите все».
Чат взорвался. Двоюродный брат Гены написал, что родню так не позорят. Жена его сына поставила лайк под выпиской. Через полчаса Жанна удалила меня из чата. А я впервые за месяц уснула сразу.
В зале районного суда было холодно. Жанна пришла с адвокатом и с матерью. Говорила, что брат ей деньги подарил, а расписку она писала, потому что я угрожала. Судья спросила свекровь, видела ли та угрозы.
– Лида кричала, – сказала Валентина Петровна. Я не кричала, но спорить не стала. Свекровь помолчала и добавила: – Но писала Жанночка сама. Своей рукой.
Решение огласили через час. Взыскать с Сомовой Жанны Викторовны всю сумму долга, проценты за просрочку и судебные расходы.
Гена всё-таки пришёл. Сидел на задней скамье и ни разу не посмотрел на сестру. В коридоре Жанна прошла мимо него и бросила сквозь зубы:
– Подкаблучник.
Он уехал отвозить мать. Я вышла на крыльцо суда одна. Шёл мокрый снег, и я стояла без шапки, пока не замёрзли уши. Решение было у меня в руках.
Вечером Поля написала: «Мама, ты кремень». А я уже знала, что бумага из суда – это ещё не деньги.
Решение вступило в силу в январе. А в феврале Жанна написала моей дочери.
***
Исполнительный лист я отнесла приставам в первый же рабочий день февраля. Пристав, Карина Рустамовна, пролистала документы.
– Счета арестуем, – сказала она. – Только там, скорее всего, пусто. Что ещё есть?
– Машина. Белый кроссовер, купила в ноябре позапрошлого года.
На счетах у Жанны нашлось три тысячи четыреста рублей. Салон, как выяснилось, она ещё осенью переоформила на подругу. А кроссовер приставы не нашли ни у дома, ни у салона. На автомобиль наложили запрет и объявили розыск. Жанна продолжала на нём ездить. Поля присылала мне снимки из семейного чата: то кофейня, то торговый центр, и всегда за спиной кусок белого капота.
Потом Поля приехала на выходные из общежития и весь вечер молчала. Ночью я услышала, как она плачет. Утром она протянула мне телефон.
«Полиночка, ты уже взрослая, должна понимать. Твоя мать разрушила нашу семью из-за денег. Бабушка из-за неё не встаёт. Учись хорошо. Тётя из-за твоей учёбы теперь без копейки сидит».
Я прочитала это дважды. В ушах тонко зазвенело, ладони стали мокрыми и холодными. Пусть говорит про меня что угодно. Пусть пишет моему директору, вызывает участкового, называет аферисткой при всей родне. Но написать такое моей девочке? Девочке, которая полночи проплакала в подушку из-за недобранных баллов?
– Мам, не надо ничего делать, – сказала Поля. – Я просто её заблокирую.
– Блокируй, – ответила я. И в ту же секунду поняла, что ждать больше не буду.
В том же чате в Полином телефоне висело приглашение. Тринадцатого марта Жанне исполнялось сорок шесть. Ресторан «Пристань» на набережной, пятница, сбор гостей в пять вечера. Гену тоже позвали.
– Пойдёшь? – спросила я.
– Мать просила, – ответил он и отвернулся к окну.
Девятого марта, в понедельник, я позвонила Карине Рустамовне.
– Белый кроссовер, который у вас в розыске, в пятницу с пяти часов будет стоять у ресторана «Пристань» на набережной.
В трубке помолчали.
– Лидия Сергеевна, вы понимаете, что там будет праздник? Люди, ваши родственники.
– Понимаю, – сказала я. – Очень хорошо понимаю.
В пятницу я приехала на набережную к половине шестого и встала на остановке напротив. Белый кроссовер красовался у самого входа, как на витрине.
Эвакуатор подъехал без двадцати шесть. С ним Карина Рустамовна и двое в форме. Кто-то из официантов побежал внутрь, и через минуту на крыльцо высыпали гости. Жанна выскочила первой, в платье с открытыми плечами, без пальто.
– Вы не имеете права! У меня день рождения!
Пристав показала ей бумаги. Машину уже затягивали на платформу. Тётя Галя снимала всё на телефон. Свекровь, которая якобы не вставала, застыла в дверях, прижав к груди сумочку. А рядом с ней был Гена. Он смотрел через дорогу. Прямо на меня.
Жанна проследила за его взглядом.
– Ты?! – она сорвалась на визг. – Это ты их привела?! В мой день рождения?!
Я перешла дорогу и встала у нижней ступеньки.
– Я, Жанна. Ты сама написала срок. Своей рукой. Я просто долго ждала.
– Лида, – Гена спустился ко мне, бледный, губы прыгают. – Ты в своём уме? У неё праздник.
– А у Поли в феврале были слёзы, – сказала я. – Спроси сестру, что она ей написала.
Жанна обхватила себя за голые плечи и молчала. Тушь у неё поплыла. Эвакуатор тронулся.
Я развернулась и пошла к остановке.
В автобусе я разжала кулак. На ладони лежал скомканный билет, который я, оказывается, всю дорогу стискивала.
Возле дома я зашла в обувной и купила себе ботинки. Кожаные, хорошие. Те самые, на которые столько зим жалела денег.
Гена в ту ночь домой не пришёл.
***
Прошло полгода.
Через три недели после ресторана Жанна принесла приставу семьсот тысяч. Где-то заняла, лишь бы машину не выставили на торги. Кроссовер ей вернули под арестом: ездить можно, продать нельзя. Деньги пришли на счёт Гены, взыскатель ведь он. В тот же вечер он молча перевёл их мне, и я оплатила Поле второй курс. Остальное с неё взыскивают до сих пор, понемногу, с каждого поступления на счёт.
Свекровь мне не звонит. В августе я привезла ей торт на день рождения, она не открыла дверь. Торт так и остался на коврике. Жанна рассказывает всем знакомым, что я хотела её посадить и что из-за меня её позорили при гостях, как преступницу. В семейный чат меня так и не вернули.
Гена живёт дома. Спит в Полиной комнате, раз уж она в общежитии. По воскресеньям ездит к матери один. Обручальное кольцо с правой руки он снял в ту мартовскую ночь и больше не надевал. Я видела его в бардачке, среди чеков за бензин. Мы разговариваем про коммуналку и про то, что купить к ужину. Развода нет. Но и брака, кажется, тоже нет.
Поля на днях приезжала, летнюю сессию закрыла на одни пятёрки. Вечером сказала мне на кухне:
– Мам, ты права. Во всём права. Но я бы так не смогла. В день рождения, при всех.
Синяя папка по-прежнему лежит на верхней полке. Рядом с Полиной грамотой по биологии в ней теперь расписка и решение суда.
Два года назад Гена стоял в прихожей с батоном и просил меня не заводиться. Я и не заводилась. Ни разу. Я просто довела дело до конца.
«Твою кассиршу завтра рассчитаем, а на её место я привела свою» — заявила свекровь, и зря решила распоряжаться нашим делом