Рассада стояла у Нины в ногах, в коробке из-под офисной бумаги: двадцать четыре стаканчика, и крайний завалился набок, земля высыпалась на картон. Она присела, поставила стаканчик ровно, подгребла землю пальцем. И тут Костя, не отрываясь от телефона, сказал:
— А, да. Я Кристинке дом отдал на лето. Они в субботу заезжают.
Нина утрамбовала землю. Выпрямилась.
— Какой дом?
— Ну наш. В Селище. Ты чего, Нин.
Был четверг. Она заехала к брату на десять минут — отдать ключ от гаража и забрать сумку с бабушкиными жестянками под рассаду, которые он третий год обещал завезти и не завозил.
— Костя. Дом мой.
— Оформлен на тебя, — он наконец поднял голову. — А дом-то бабкин. Общий он, Нин. Ты сама там сколько бываешь? Раз в месяц с косой приедешь, траву завалишь и обратно.
— Раз в две недели.
— Ой, ну прям.
Она поставила коробку с рассадой на тумбу. Тумба качнулась, Нина придержала её ладонью.
— Ты у меня спросил?
— А чего спрашивать. Ты сама на маминых поминках что говорила? «Пусть приезжают, дом стоит пустой». Забыла?
Она не забыла. Год назад, на девятый день, за столом, когда все вспоминали, как в Селище летом набивалось по десять человек и спали на полу вповалку, она сказала: приезжайте, дом стоит. Сказала всем сразу. Двоюродным, соседям, Костиным приятелям. Так говорят на поминках.
— Я сказала «приезжайте», а не «живите».
— Нин, ну ты цепляешься. Кристинка с Мироном в однушке на Волоколамском, съём двадцать две тысячи, ребёнок аллергик, у них там по углам чёрное всё. Три месяца на воздухе поживут, и всё. У тебя дом пустой стоит, а ребёнок в городе задыхается. По-человечески-то как?
— По-человечески — позвонить и спросить.
Костя развёл руками, будто она попросила у него луну.
— Ну вот, звоню. Спрашиваю. Довольна?
— Они в субботу заезжают.
— Ну заезжают. И что теперь.
Дом в Селище бабушка отписала Нине девять лет назад — Нина к ней ездила последние четыре года, мыла, кололась инсулином вместе с ней, хоронила. Пятистенок шестьдесят первого года, дед Николай ставил. Двадцать две сотки, речка Тьма в трёхстах метрах. Крыша провалена, печь дымит, проводка на скрутках.
Крышу Нина делала за свои сто восемьдесят. Скважину — за девяносто. Печника нашла в Кушалино, тот перекладывал два дня и взял двадцать пять. Восемь лет она возила туда каждую свободную субботу и премию к отпуску из регистратуры детской поликлиники.
Маму хоронили год назад. Двухкомнатную в райцентре продали за миллион четыреста, и все деньги ушли Косте — Нина написала у нотариуса отказ от своей доли в его пользу. Сама предложила, никто не просил.
— Костя. Я тебе всё наследство отдала.
— Вот вы, бабы, любите считать, — брат хмыкнул. — Я те деньги в машину вбухал и в долги, у меня от них ничего не осталось. А у тебя земля у реки. Ей сейчас три миллиона цена, если не больше.
— Ты сам так решил.
— Ладно, не начинай.
Он опять уткнулся в телефон.
Нина взяла коробку с рассадой. Двадцать четыре стаканчика, «санька» и «чёрный принц», она их с февраля растила на подоконнике и в субботу собиралась высаживать.
— Я в субботу приеду.
— Приезжай, кто ж тебе не даёт, — сказал Костя. — Только Жанна там будет, ты уж без этого своего.
— Без какого моего?
— Ну без вот этого. Лица.
Жанна была за Костей второй год. До этого работала администратором в шиномонтаже на Московском, до этого ещё где-то, и про себя говорила, что жизнь её потрепала, но она держится.
Нина набрала её вечером.
— Жанн, это Нина.
— Ой, Ниночка, привет-привет. Я сейчас, я в «Магните» стою.
— Я по поводу дома.
— Ага, ага, — в трубке пикнула касса. — Так-то оно так, Ниночка. Но и ты пойми. Ребёнок болеет. Мы же не чужие, мы семья. Кристинка тебе кто?
— Никто, Жанна. Ты уж прости.
Пауза. Потом — со смешком, будто Нина неудачно пошутила:
— Ну ты даёшь. Никто. Костя ей, между прочим, вместо отца.
— Костя ей вместо отца два года.
— Не мы такие, время такое, — сказала Жанна. — Ладно, я на кассе, давай в субботу вживую.
В субботу Нина вышла из автобуса в четверть двенадцатого, с коробкой рассады и сумкой на плече. От остановки до дома — восемьсот метров вдоль забора фермерского хозяйства.
У калитки стояла синяя «Гранта». Там, где восемь лет была грядка с луком, натоптали и поставили детский надувной бассейн. Перья лежали примятые, вдавленные в землю.
Дверь в сени была нараспашку.
— Здравствуйте! — крикнула Нина с крыльца.
Вышла девушка в шортах, с телефоном в руке. Кристина. Нина видела её один раз, на регистрации у Кости с Жанной.
— Здрасьте. А вы кто?
— Я Нина.
— В смысле?
— Хозяйка.
Кристина оглядела её сверху вниз — крыльцо у деда было высокое, три ступени.
— А. Тёть Нин, извините, не узнала. Вы разуйтесь, пожалуйста, мы полы помыли. И потише, ладно? У Мирона тихий час до двух, он полночи орал, мы только уложили.
Нина сняла кроссовки в сенях. Поставила их рядом с чужими сандалиями, чужими шлёпками, чужими резиновыми сапогами тридцатого размера.
Прошла в дом в носках.
Первое, что она увидела, — стену.
Восемь лет там висели часы, а под ними, на гвоздях, три фотографии в рамках. Бабушка с дедом на крыльце. Мама девочкой в валенках. Мама и отец у мотоцикла.
Стена была пустая. Обои другие, светлые, в мелкий цветочек, наклеены криво, у потолка пузырь.
— Мы переклеили, — сказала Кристина из-за спины. — Там жуть была, коричневое всё. Мама сказала, всё равно никто не живёт.
— Где фотографии?
— Какие?
— Со стены.
— Не знаю. Где-то в куче, наверное. Мама весь хлам велела вынести.
В комнате, на месте маминого комода, стоял шкаф. Белый, плёнка под дерево, зеркальная дверца. Дверца была приоткрыта и не закрывалась — перекосило, петля вырвана из плиты, из отверстия торчали опилки.
— Тридцать восемь тысяч, — сказала Кристина. — В рассрочку на год. Правда, привезли уже с браком. Ну ничего.
За сараем, у забора, была куча.
Мамин комод, разломанный на дверцы и боковины. Стопка книг, разбухших от земли. Стул с гнутой спинкой, дедов, на котором дед сидел и ел, и на котором потом сидела мама, и на котором сама Нина сидела в прошлом мае и перебирала смородину.
Швейная машинка «Подольск» на чугунной станине лежала на боку в крапиве. Колесом вверх. Педаль выломана и валялась отдельно.
Бабушка на ней обшивала полдеревни. Мама шила Нине школьную форму, потом халаты в поликлинику, потом уже ничего не шила, но машинку не отдавала, хотя просили и деньги предлагали.
Нина присела и подняла из крапивы жестянку из-под монпансье. В ней бабушка держала пуговицы. Крышка отошла, пуговицы высыпались, часть провалилась в траву.
Из дома вышла Жанна, в халате, с полотенцем на голове.
— Ой, Ниночка, приехала! А мы тебя к обеду ждали.
— Жанна, что это?
— Ну а что делать было? — Жанна встала рядом и посмотрела на кучу с удовольствием человека, который навёл порядок. — Там дышать нечем было. Труха, моль, короед. Мирону пыль вообще нельзя. Мы за два дня три ходки на тракторе вывезли, Володя сорок тысяч взял — ну, вместе со щебёнкой, он ещё дорожку отсыпал.
— Это мамин комод.
— Ниночка, ну какой комод. Это ДСП, оно от сырости горбом встало. Ты новый шкаф видела?
— Где фотографии?
Жанна поправила полотенце.
— Слушай, не помню я. Складывали в мешки, мешки Володя увёз.
Костя приехал в третьем часу, на своей «Ниве», привёз песок для бассейна. Прошёл в дом не разуваясь — ему, значит, было можно, — и вышел в сени говорить по телефону: связь в Селище держится только у крыльца.
Нина сидела на кухне. Между кухней и сенями фанерная дверь и дырка от старой щеколды.
— Да нормально всё, — говорил Костя. — Приехала, ходит, губы поджала. Да ничего она не сделает, Валер. Поворчит и перестанет, она у нас безотказная, ты ж её знаешь. Ей этот дом на что? Она туда траву косить ездит.
Пауза.
— Да не, я по-другому решил. Пусть Кристинка обживается, а года через два уговорим, перепишет на Мирона. Он ей, считай, внучатый. У неё-то своих нет, кому она оставит. Всё равно нам всё вернётся, просто ждать надо.
Нина поставила стакан на стол. Тихо, донышком, чтобы не звякнуло.
Костя договорил, зашёл, потряс чайник — пустой.
— Ты чего сидишь?
— Сижу.
— Ну сиди. Только при Кристинке не заводись. Она девка нервная, у неё с мужем разлад.
Ужинать сели впятером. Мирон проснулся и требовал внимания, Кристина носила за ним тарелку по всему дому.
Нина сказала:
— Я хочу, чтобы вы съехали.
Стало тихо. Кристина замерла с ложкой.
— Ниночка, — начала Жанна, — ну давай по-хорошему.
— Я и говорю по-хорошему. Дом мой. Я вас не пускала. За две недели соберитесь.
— Мы вложились! — Кристина поставила тарелку. — Обои, душевая кабина. Дядь Кость, скажи! Девяносто тысяч отдали электрику и сантехнику!
— Кто вам разрешил проводку трогать?
— Костя разрешил, — сказала Жанна. — Он что, чужой человек? Он тебе брат или кто?
— Он брат. А собственник я.
Жанна отложила вилку. Полотенца на голове уже не было, волосы были уложены — она укладывалась даже здесь.
— Ниночка. Вот скажи честно. Тебе этот дом на что?
— Что?
— Ну на что он тебе? Ни детей, ни внуков. Ни мужа. Пятьдесят два года, ты посчитай, сколько тебе ещё по нему с косой бегать. Ты сюда без году неделя наездами, а тут ребёнок живой, ему земля нужна, воздух. Ты извини, но по-людски — кому нужнее? Тебе или Мирону?
Костя смотрел в тарелку.
— Костя, — сказала Нина.
— Ну а чего Костя. Жанн, ты тоже перегибаешь.
— Я перегибаю? Я правду говорю. Не мы такие, время такое. Что она, в гроб его с собой возьмёт?
Нина взяла стакан, допила воду. Поставила его на середину стола, ровно.
— Живите до вторника, — сказала она. — Во вторник в десять утра я приеду. Со мной будет участковый и мастер. Вещи свои до вторника соберите сами, я к ним не притронусь.
— Ты чего мелешь-то? — сказала Жанна.
— Во вторник в десять.
Она обулась в сенях и пошла к остановке. Коробка с рассадой так и осталась на крыльце. Двадцать четыре стаканчика. Нина не стала их забирать.
В понедельник она отпросилась с работы на два часа.
Юрист сидел на Волоколамском, в бизнес-центре. Три тысячи за консультацию, мужчина лет сорока в свитере, слушал не перебивая.
— Зарегистрированы они по адресу?
— Нет. Прописаны в Твери, у матери.
— Договор подписывали? Аренда, безвозмездное пользование?
— Ничего.
— Деньги платили?
— Нет.
— Хорошо. — Он развернул к ней монитор. — Вы собственник, право зарегистрировано, выписку закажите на Госуслугах. Они вселились без вашего согласия, оснований для проживания у них нет. Если добровольно не выедут — иск об устранении препятствий в пользовании. Месяца три-четыре, госпошлина три тысячи, плюс мои услуги, но всё это потом взыщете с них. До суда обычно не доходит.
— А замки?
— Замки менять вправе, дом ваш. Но не при их вещах внутри. Вещи — опись, при свидетелях, лучше с участковым и на видео. Иначе завтра выяснится, что у них там пропало золото на полмиллиона.
— Они говорят, вложили девяносто тысяч. Душ, проводка.
— Улучшения без согласия собственника не возмещаются. Что отделимое — пусть снимают и забирают. Кабину, шкаф — пожалуйста. Обои с собой не унесут.
Нина кивнула.
— И ещё. Брат обещал им, что через два года дом отойдёт их ребёнку.
Юрист пожал плечами.
— Обещать он может что угодно. Но вы учтите: детей и родителей у вас нет, брат — наследник второй очереди. Если ничего не делать, при вашей смерти дом уйдёт ему. Хотите спать спокойно — сходите к нотариусу, напишите завещание. Тысячи в три уложитесь.
Нина вышла, села на лавку у входа и заказала выписку из ЕГРН с телефона. Пришла через одиннадцать минут. Распечатала в копицентре на первом этаже, два экземпляра, четырнадцать рублей.
Потом позвонила в мастерскую: вторник, десять, два цилиндра и накладной замок на сарай, четыре восемьсот с выездом. Потом узнала часы приёма участкового. Потом написала заявление.
Во вторник без десяти десять у калитки стояли четверо: Нина, участковый Мельник Андрей Юрьевич, мастер Игорь с чемоданчиком и соседка Валентина Петровна, семидесяти лет, в жилетке и галошах.
— Ну прям кино, — сказала Валентина Петровна.
Жанна вышла на крыльцо в халате.
— Это что такое?
— Участковый уполномоченный. Документы предъявите.
— Какие документы, я у себя дома!
— Чей дом?
— Мужа моего… сестры мужа! Родственный дом!
Мельник посмотрел на Нину. Она протянула выписку и паспорт. Он сверил, вернул.
— Собственник — Тарасова Нина Сергеевна. Собственник против вашего проживания. Регистрации у вас тут нет, договора нет.
— И что вы мне сделаете? Выселите?
— Выселять — не моя работа, это только через суд, — спокойно сказал Мельник. — Моё дело сейчас — зафиксировать, что вы занимаете чужой дом без согласия хозяйки. Дальше она подаёт иск и выигрывает его, вы всё равно съезжаете, только уже с приставами и с её расходами на юриста. Считайте сами, оно вам надо.
Из дома вышла Кристина с Мироном на руках. Мирон завозился и заплакал.
— Вы совсем? При ребёнке.
— Никто ребёнка не трогает, — сказал Мельник. — Собирайтесь спокойно, время есть.
Нина зашла в дом первой. Прошла по комнатам, встала посередине большой, где стоял мамин комод, и сказала:
— Игорь, начинайте с сарая.
Опись писали на кухонном столе. Жанна диктовала с вызовом, будто каждая вещь была обвинением: телевизор, микроволновка, кабина душевая разборная, шкаф, коляска, два матраса, бассейн надувной.
— Кабину сами снимайте, — сказала Нина.
Снимали два часа. Она была посажена на анкеры; при демонтаже вырвали кусок обшивки вместе с новыми обоями, полосой в ладонь шириной. Шкаф выносил Костя — приехал к половине двенадцатого, злой, молча. На пороге отвалилась вторая дверца, зеркало треснуло от угла.
— Осторожно! — крикнула Жанна. — Он тридцать восемь тысяч!
— Он теперь дрова, — сказал Костя. — А платить ещё одиннадцать месяцев. Ты рассрочку смотрела вообще?
Грузились до двух. Мирон спал в машине.
Игорь поставил новые цилиндры, отдал Нине четыре ключа на кольце и запасной в пакетике. Валентина Петровна подписала опись, поставила дату.
Жанна позвонила в четверг, в девять вечера.
— Ниночка, я по-хорошему. Верни девяносто тысяч, и разошлись.
— За что?
— Как за что? Проводка, душ, вывоз мусора. Мы твой дом в порядок привели!
— Ты выбросила комод моей матери. И швейную машинку.
— Ой, я тебя умоляю. Железка ржавая.
— Улучшения без согласия собственника не возмещаются. Мне юрист объяснил.
В трубке стало слышно, как Жанна дышит.
— Значит, с Кости возьму. Он разрешал, пусть он и платит. И за рассрочку, и Кристинке за съём — она квартиру на лето пересдала, теперь въезжать некуда, ищи новую, залог, комиссия. Ты хоть представляешь?
— Не представляю.
— Ну и сиди в своём доме одна. Всю жизнь одна просидишь.
Костя позвонил через неделю.
— Довольна?
— Нет.
— Она мне мозг выносит каждый день. Требует девяносто, я говорю — я тебе банк? Кристинка со мной не разговаривает. Жанка вещи собрала, к сестре в Кимры уехала. Из-за досок гнилых, Нин.
— Ты обещал им мой дом. Через два года переписать.
Пауза.
— Кто тебе сказал?
— Ты. В сенях. Дверь фанерная.
Он помолчал секунд десять.
— Ну и что. Я по-семейному рассуждал. Думал, ты поймёшь.
— Я поняла.
— Мать бы такого не одобрила. Она детей любила.
— Мать бы за свой комод заступилась.
Он бросил трубку. Больше не звонил ни в мае, ни в июне.
В конце июня Нине написала Кристина. Сообщение пришло ночью, а Нина прочитала утром.
«Тёть Нин, здравствуйте. У меня ваши фотографии, три штуки. Мама велела всё выкинуть, я в машину сунула и забыла. Могу отдать, я в четверг на автовокзале в 15:40. Только дядь Косте не говорите, а то опять начнётся. И я в тот дом ехать вообще не хотела».
Нина перечитала два раза. Ответила: «Буду».
В четверг Кристина стояла у третьей платформы с Мироном на руках и пакетом на локте. Отдала пакет, не выпуская ребёнка.
— Вот. Стёкла целые вроде. Рамки я сняла, они в багажнике болтались.
— Спасибо.
Кристина переложила Мирона на другую руку.
— Мы теперь на Пролетарке комнату снимаем. Двенадцать метров.
— Кристина.
— Что?
— Я тебе денег не дам.
— Да я и не прошу, — сказала Кристина. — Господи. Я вам фотки привезла, а вы.
Она пошла к своему автобусу и ни разу не обернулась.
В субботу Нина приехала в Селище с ночёвкой.
Вынесла на улицу перекошенную полку, которую они прибили над раковиной. Подклеила края обоев там, где вырвало кусок под душевой. Купленную в Твери рамку, двести сорок рублей, повесила на старый гвоздь — гвоздь остался, его не выдернули. В рамке была бабушка с дедом на крыльце.
Потом взяла в сарае тачку и пошла за сарай.
Машинку подняла в два приёма: сначала поставила на попа, потом перевалила в тачку. Станина тяжёлая, чугун в рыжих потёках, крапива забилась под колесо. Педаль лежала рядом, в траве, Нина положила её сверху.
Довезла до крыльца. Затащила по одной ступени, подставляя колено.
Поставила у стены, где машинка всегда стояла, между печью и простенком. Пол там просел, машинка качнулась. Нина сложила вчетверо картонку от рассадной коробки и подсунула под левую ножку.
Налила в блюдце подсолнечного масла, взяла тряпку и начала оттирать колесо. Ржавчина сходила бурыми полосами, тряпка чернела. Нина перевернула её чистой стороной, потом ещё раз.
Взялась за обод и крутанула.
Колесо пошло туго, с хрустом, потом легче. Игла поднялась и опустилась.
Нина крутанула ещё раз.
– Вам и дачи хватит! А в трешке теперь будем жить мы! – заявила золовка Катерине за завтраком