Вода шумела так, что Лариса не сразу поняла, ответил он или нет. Она домывала сковороду, тёрла присохший край, и говорила в спину, не оборачиваясь, потому что так было легче.
– Меня фирма на курсы отправляет, Лень. На три дня. Всё оплачено, я ни копейки своих вносить не буду.
Леонид сидел за столом, боком к ней, и листал что-то в телефоне. Свет от экрана лежал на его щеке, на очках, которые он теперь надевал даже дома. Он не поднял головы.
– А ужины кто будет готовить? – спросил он в телефон. – Дашка на дошираке будет, или как?
Лариса закрыла воду.
– Даше шестнадцать.
– Вот и я говорю. – Он усмехнулся, будто она сама подтвердила его правоту. – Взрослая уже, а мать в бега.
Она вытерла руки о полотенце, которое висело на дверце духовки. Лариса снова взяла сковороду и стала домывать то, что уже было чистым. Медленнее, чем надо. Круг за кругом по гладкому дну, хотя там давно нечего было оттирать.
За окном во дворе кто-то заводил машину, Леонид положил телефон на стол экраном вверх и потянулся за пультом.
– Курсы эти твои. – Он нашёл нужный канал, звук стал громче. – Тебе ж не двадцать лет по семинарам скакать!
– Мне сорок один.
– Ну вот. – Он как будто обрадовался цифре. – О чём и речь.
Лариса поставила сковороду на сушилку. Та звякнула о край, встала неровно, и Лариса поправила её, чтобы не упала.
Она постояла у раковины, глядя, как капли с сушилки падают в поддон. Потом всё-таки села за стол, напротив мужа.
– После курсов, – сказала она, – меня могут на должность страшей перевести. Ну, на группу, там оклад другой.
– Тебя? – Он не то чтобы засмеялся, но воздух через нос выпустил так, что смысл был ясен. – На группу?
– Рита говорит, это вполне реально.
– Рита. – Он покивал, как будто ему всё стало понятно про Риту. – Ясно.
Он взял телефон, посмотрел, положил обратно, теперь уже экраном вниз. Этот жест она знала, он клал телефон вниз, когда собирался сказать что-то, что считал важным, и хотел, чтобы она поняла: он делает ей одолжение, тратит на неё внимание.
– Лар. – Он произнёс её имя ровно, без раздражения, как называют дату, которую собеседник забыл. – Ты благодарить должна, что я тебя вообще взял. С твоим-то дипломом, и с матерью в деревне.
В комнате тикали часы. Настенные, круглые, они висели тут пятнадцать лет, и она пятнадцать лет их не слышала. Сейчас услышала.
В коридоре тихо скрипнула дверь Дашиной комнаты. Скрипнула и замерла на середине, будто там, за дверью, кто-то стоял и держал её, чтобы не открылась до конца.
Лариса не кричала. Она даже не почувствовала того, что должна была почувствовать. Внутри было ровно, сухо и пусто…
Она встала. Взяла со стола его чашку, недопитую, с остывшим уже чаем, и понесла к раковине, вылила чай, сполоснула чашку, поставила вверх дном.
– Я не допил! – сказал он ей в спину.
– Заварю новый, если хочешь.
Он не ответил.
***
Утром в прихожей всё было как всегда. Муж собирался на работу, искал ключи, хлопал по карманам куртки, наводя шум в прихожей.
– Ну что, – сказал он, застёгиваясь и поглядывая на неё искоса, почти весело, – теперь дуемся три дня?
Лариса видела, что он ждёт её поджатых губ, сухого «делай что хочешь», хлопнувшей двери – это была его территория, тут он всегда выигрывал, потому что знал каждый её ход наперёд.
Она сняла с крючка его вторую куртку, потеплее, ту, про которую он вечно забывал, хотя по утрам было уже холодно. Подала.
– Возьми эту. И ключи не забудь, вон на тумбочке.
Он взял куртку, постоял с ней в руках, глядя на жену, и не нашёл, за что зацепиться. Не было ни обиды, ни слёз, ни поджатых губ, ничего из того, что он умел разбирать. Впервые за много лет он не понимал, что она чувствует, и это его как будто слегка сбило – он даже приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.
– Ну. Пошёл я.
Дверь закрылась. Она послушала, как он вызывает лифт, как гудит, поднимаясь, кабина.
Сама спустилась через десять минут, чтобы не ехать вместе. В лифте достала телефон. Обычно она в эти минуты читала всякое — как перестать обижаться, как сохранить семью, как разговаривать с мужчиной, чтобы он услышал. Сейчас она открыла пустую строку поиска и набрала: раздел квартиры дарственная.
Выскочили ссылки, заголовки, реклама юристов с телефонами. Лариса смотрела на них ровно секунду, две. Потом закрыла, будто обожглась, сунула телефон в карман. Лифт открылся, она вышла.
Вкладку она не удалила.
На работе день тянулся обычно. Звонки, таблицы, чей-то день рождения, торт в переговорке, которого она не ела. В обед Рита села к ней, подвинула свою тарелку с салатом ближе, к самому её локтю.
– Ешь давай. Ты неделю уже как стеклянная ходишь. Что он опять?
Лариса поддела вилкой лист салата, но есть не стала.
– Наоборот, – сказала она. – Я перестала…
– Что перестала?
– Отвечать и реагировать, не могу больше.
Рита посмотрела на неё внимательнее и отложила свою вилку.
– Ты чего задумала. – Это был не вопрос. – Ларис. Ты же не про развод сейчас, нет? У вас квартира, Дашка, вы пятнадцать лет вместе… Из-за чего? Он не пьёт, руки не распускает, деньги в дом носит. Люди за такого держатся зубами!
Лариса достала из сумки блокнот. Маленький, на пружинке, в котором обычно записывала, что купить. Открыла телефон, нашла нужную страницу и стала переписывать в блокнот адрес и часы приёма. Ровным почерком, цифру за цифрой, совсем не смотря на Риту.
– Ты хоть слышишь меня? – спросила Рита.
Лариса дописала часы, поставила точку. Убрала блокнот обратно в сумку.
– Салат правда вкусный, – сказала она. – С чем заправка?
***
В субботу она поехала в деревню, к матери, не позвонив заранее. Автобус, потом пешком от остановки через поле, где грязь схватилась первым ледком и ломалась под ногами.
Нина Фёдоровна открыла, увидела дочь на пороге и сразу засуетилась, руки у неё задрожали, как всегда дрожали при неожиданном.
– Ларис? Ты чего без звонка-то, случилось что? Заходи, заходи, я чайник поставлю.
Лариса обняла её. Держала чуть дольше, чем обычно, чувствуя под руками худые острые лопатки, и мать это заметила, замерла в объятии настороженно.
Они сели за стол.
– Мам. – Лариса грела ладони о чашку. – У нас бабкина дарственная где? На полдома. Цела?
Мать замерла с чайником в руке. Чайник наклонился, из носика капнуло на клеёнку.
– Цела. В комоде, в жёлтой папке. – Она поставила чайник, но руки не убрала со стола, держалась за край. – Ты его бросаешь?
– Я про бумагу спросила, мам.
– А как же… – Нина Фёдоровна говорила тихо, глядя не на дочь, а на клеёнку, на мокрое пятнышко. – Он же тебя, дуру, из общаги взял. Ты ж на птичьих правах жила, ни кола, ни двора. А он с квартирой, с зарплатой. Куда ты денешься-то.
Лариса слушала. Она сто раз слышала эту фразу, но всегда от Леонида, за столом, в свой адрес. Сейчас она услышала её из материнских уст, теми же словами, с той же интонацией, и поняла, что мать говорит это не в укор, а искренне, потому что сама в это верила. Пятнадцать лет она была уверена, что дочь в долгу.
Лариса ничего не сказала. Допила чай, встала, прошла к комоду, выдвинула нижний ящик и достала жёлтую папку. Открыла, проверила, что бумага внутри, положила папку в сумку.
– Оставь на месте, – сказала мать. – Не бери грех.
– Я привезу обратно, мам. Копию сниму и привезу.
Нина Фёдоровна сидела за столом, маленькая, и смотрела на сумку в руках дочери так, будто оттуда торчало что-то стыдное.
***
Ночью в квартире было темно, только под потолком тлел ночник в коридоре, который Даша до сих пор не разрешала выключать. Днём Леонид пытался общаться как всегда, будто ничего не сказал накануне. За обедом он даже позвал её смотреть какой-то фильм, где стреляли и кто-то кого-то предавал, и она села рядом на диван, смеялась в тех местах, где надо было смеяться, потому что так было тише и проще, чем объяснять, почему не смеётся.
Теперь он спал. Спал он тяжело, на спине, с приоткрытым ртом, и рука его свисала с края дивана. Лариса встала, прошла в комнату, где стоял шкаф с документами. Дверцу она открыла придерживая, чтобы не скрипнула. Достала нижнюю папку, ту, где лежали бумаги на квартиру, договор, его справки о доходах, которые он приносил, когда брали кредит на кухню.
Она разложила листы на полу, чтобы свет от телефона падал ровно, и стала фотографировать. Лист, поворот, снимок. Проверить, чтобы номер был виден, чтобы печать не смазалась. Она не спешила и не тряслась. Руки делали своё, как на работе, когда сканируешь чужие накладные.
Каждый лист она клала обратно точно так, как он лежал. Провела ладонью по залому на договоре, разгладила уголок, который загнулся. Не рылась, не расшвыривала.
На кухне зажёгся свет.
Лариса подняла голову. В дверях стояла Даша, босиком, в растянутой футболке, и смотрела на мать, сидящую на полу среди бумаг, с телефоном в руке. Они молчали. Свет из кухни падал полосой через коридор, и в этой полосе было видно, что Даша всё поняла – не про бумаги, а про то, что происходит вообще.
Лариса не стала ничего объяснять, и дочь не спросила. Постояла, переступила босыми ногами по холодному полу и ушла обратно к себе. Дверь за ней закрылась тихо, свет на кухне погас через минуту, Даша выключила его сама, будто говоря: не мешаю.
***
Курсы были в другом конце города, три дня в конференц-зале при гостинице. Лариса записывала за тренером, поднимала руку, отвечала, когда спрашивали, и в перерывах пила растворимый кофе из автомата вместе с остальными. Одна женщина, Оля, с которой они разговорились у автомата, сдавала комнату – у неё уехала дочь, и стало пусто и накладно.
– На первое время, если что, – сказала Оля, размешивая сахар пластиковой палочкой. – Недорого возьму, мне лишь бы мне не одной…
– А с понедельника можно? – спросила Лариса.
Оля посмотрела на неё чуть внимательнее, но лезть не стала.
– Да хоть с понедельника.
Домой Лариса вернулась не отдохнувшая, а собранная, будто три дня не сидела на стуле, а таскала мешки. В прихожей пахло жареной картошкой, которую Даша готовила сама. На холодильнике, под магнитом в виде клубники, висела записка, вырванная из тетради в клетку, Дашиным почерком с завитушками:
«Ужин был вкусный (сама делала). Я с тобой».
Лариса сняла записку, прочитала, потом ещё раз. Она стояла с этим клетчатым листком дольше, чем стояла с любой бумагой за эту неделю, дольше, чем с дарственной, дольше, чем с договором. Дочь всё решила раньше, чем её кто-то о чём-то попросил.
Она сложила записку вчетверо и убрала во внутренний карман сумки, где лежали документы.
***
Кабинет юриста был на третьем этаже бизнес-центра, между нотариусом и фирмой, торгующей окнами. Юрист оказалась немолодой, в очках на цепочке, с усталым лицом человека, который слышал уже всё.
Лариса выложила на стол папку. Юрист листала, надевала и снимала очки, что-то помечала.
– Так. Основание какое пишем? – Она подняла глаза. – На жестокое обращение это не тянет, вы понимаете. Побоев нет, справок нет. Алкоголизм тоже надо доказывать, а у вас человек работает, справки вон приличные.
– Пишите: не сошлись характерами.
– Ну, не сошлись так не сошлись. – Юрист черкнула. – Супруг в курсе?
– Узнает в нужный день.
Юрист посмотрела на неё поверх очков, коротко, оценивающе, но ничего не сказала. Придвинула бланк, показала, где ставить подпись, где число.
Лариса взяла ручку. И вот тут, когда осталось только вывести дату, пальцы у неё дрогнули. Она прижала руку к столу, чтобы буквы не поплыли. Дрожали пальцы от того, что дальше уже нельзя было передумать. Она специально всё сделала так, чтобы стало нельзя. Она поставила число, нажала на ручку сильнее, чем нужно, и подпись вышла жирной.
– Заявление у вас примут, повестку пришлют. Дней через… – юрист заглянула в календарь на стене, – через неделю где-то заседание назначат. Копию вручите ему сами или почтой?
– Сама.
***
Вечером всё было как в тот вечер неделю назад. Лариса стояла у раковины, мыла посуду. Леонид сидел за столом с телефоном. Только теперь он был благодушный, отдохнувший, посматривал на неё поверх экрана почти нежно.
– Ну как курсы-то? – спросил он. – Научили чему?
– Научили.
– Дадут прибавку — съездим летом куда-нибудь, да? – Он отложил телефон, откинулся на спинку. – Ты ж мечтала, к морю. На юг рванём, а? Дашку к твоей матери, и вдвоём…
Он протягивал ей это, как протягивают ребёнку конфету за то, что перестал плакать. Летом, к морю, вдвоём. Всё как всегда: сначала придавить, потом поманить.
Лариса закрыла воду. Вытерла руки и достала из сумки, стоявшей на табурете, один лист. Подошла к столу и положила лист перед ним, прямо поверх телефона.
Леонид взял бумагу, всё ещё улыбаясь, чуть отодвинул, чтобы разглядеть без очков.
– Это что за… – Он читал. Улыбка не сползала, потому что он ещё не поверил. – Что это, Ларис?
– Ты хотел, чтоб я поблагодарила. – Она говорила ровно, не повышая голоса. – Вот. Спасибо. За всё.
Он перечитал ещё раз. Перевернул лист, будто на обороте было написано, что это шутка. Оборот был пустой. Он положил бумагу на стол, разгладил, потом взял снова.
– Из-за одной фразы? – Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая. – Ты серьёзно?! Из-за того, что я тебе сказал? Да это ж… да мало ли кто что ляпнет за пятнадцать лет.
– Не из-за фразы.
– А из-за чего? – Он повысил голос, и в голосе прорезалось то, чего раньше не было – не злость даже, а растерянность. – Всё же было. Квартира, деньги, я не гуляю, я домой иду. Ты вон на курсы съездила, я слова не сказал!
– Сказал.
Он замолчал, а потом нашёл, за что ухватиться. То, что всегда работало.
– Да ты без меня месяц не протянешь! – Он встал, отодвинул стул. – Куда ты пойдёшь-то? К мамке своей в деревню, ледник топить? У тебя ж ничего своего нет, всё это, – он обвёл рукой кухню, стены, – всё моё. Ты в этой квартире прописана из милости.
Он бил в единственное место, которое пятнадцать лет отзывалось болью. И ждал, что она осядет, что заплачет, что начнёт оправдываться.
В дверях кухни встала Даша. С рюкзаком за плечами, набитым, с курткой в руках. Она встала не в стороне, а рядом с матерью, вплотную, так что их плечи соприкоснулись.
Леонид перевёл взгляд с жены на дочь и обратно. Что-то в его лице поменялось — он вдруг оказался с другой стороны стола, один, а они вдвоём стояли напротив, и это была не та расстановка, к которой он привык за пятнадцать лет.
– Дарья. – Он попробовал другим тоном, отцовским, строгим. – А ты куда собралась? На ночь глядя. Иди к себе.
Даша посмотрела на него. Не с вызовом, а как смотрят на человека, которого немного жаль.
– Я с мамой, пап.
Лариса взяла у дочери из рук шапку — вязаную, серую, которую сама и вязала позапрошлой зимой. Надела Даше на голову, поправила, чтобы уши закрыло, подтянула воротник куртки. Привычный, домашний жест, тысячу раз повторённый перед школой, перед морозом, перед дорогой. Только теперь этот жест был на выход.
– Лара! Ну подожди ты. Давай поговорим. У тебя ж реально ничего нет. Ни жилья, ни денег на первое время, ничего. Куда ты?
Лариса застегнула молнию на Дашиной куртке до конца.
Она открыла входную дверь, пропустила дочь вперёд на площадку. Даша вышла и стала ждать у лифта. Лариса взяла свою сумку с табурета, перекинула через плечо. Уже с порога, не оборачиваясь, она сказала — не в лицо ему, а куда-то в сторону вешалки:
– Есть. Полдома от бабушки. Комната с понедельника. Суд через неделю, повестку пришлют, распишешься.
Она переступила порог. Придержала дверь, чтобы не хлопнула.
– Котлеты в морозилке. Размораживай на среднем, а то опять пригорят.
Дверь щёлкнула замком.
На столе остался лежать лист с её ровной жирной подписью и число, вдавленное в бумагу. Рядом — его чашка с недопитым чаем, который уже остыл, и до которого он в этот раз так и не дотянулся.
После развода первым позвонил его отец. Свекор сказал три слова, которых я не слышала за двенадцать лет брака.