В полутёмном зале подвального кафе «Талия» пахло сыростью, дешёвым табачным дымом и несбывшимися надеждами. За дальним столиком сидели супруги Кругловы — Вадим, упитанный мужчина в кожаной куртке, обтягивавшей его круглый живот, и его жена Тамара, чьё лицо украшала постоянная брезгливая гримаса.
Напротив них, скрестив длинные ноги в поношенных джинсах, восседал Вячеслав. Ему было тридцать два, и в его трудовой книжке числилась одна-единственная запись: «артист драматического театра». Впрочем, из театра его уволили полгода назад за «непреодолимые творческие разногласия с режиссёром», проще говоря — за строптивый нрав.
— Послушай, Слава, — Вадим наклонился через стол, понизив голос до заговорщического шепота. — Задача простая, как две копейки. В нашей трёхкомнатной коммуналке на Васильевском две комнаты принадлежат нам. Третья — этой упрямой заучке, Нине. Ей досталась комната от бабушки. Мы три года предлагаем выкупить её за сущие копейки, а она ни в какую! «Это моя память, это мой дом»… Тьфу!
— И какова моя роль в этой трагикомедии? — прищурился Слава, крутя в руках пустой бокал.
— Роль всей твоей жизни! — подала голос Тамара, поправляя крашеные пергидролем волосы. — Ты въезжаешь в нашу среднюю комнату по договору безвозмездной аренды на месяц. И устраиваешь Нине настоящий ад на земле. Включаешь тяжелый рок в три часа ночи, жаришь лук с чесноком прямо в коридоре, ходишь в грязных трусах, оскверняешь туалет, дебоширишь, орёшь матом. Короче — изображаешь конченого маргинала.
— Метод Станиславского в действии, — хмыкнул Слава. — Вживание в образ законченного мерзавца. А каков гонорар?
— Пятьдесят тысяч рублей прямо сейчас, как аванс, — Вадим положил на стол пухлый конверт. — И ещё сорок тысяч — в тот день, когда эта девица подпишет договор продажи своей комнаты нам за полтора миллиона. Ну что, берёшься, артист?
Слава посмотрел на конверт. В кармане его куртки лежало ровно восемьдесят рублей, а хозяйка съёмной квартиры грозилась выставить его на улицу завтра утром.
— Переведите в партитуру спектакля, — ответил Слава, забрал конверт и спрятал его во внутренний карман. — Завтра вечером премьера.
Старая квартира на Васильевском острове встретила Славу высоким лепным потолком, скрипучим паркетом и густым ароматом старых книг и лаванды. Комната №3, принадлежавшая Нине, была плотно заперта.
Слава затащил в свою комнату огромный обшарпанный чемодан, выждал ровно до одиннадцати вечера, когда по правилам совместного проживания наступала тишина, и начал «представление».
Он с грохотом врубил портативную колонку с записью тяжёлого рока, начал ритмично колотить деревянным стулом по полу и во весь голос затянул монолог Гамлета, сдабривая его пьяными выкриками и отборной руганью. Для пущего эффекта он выскочил в коридор, пнул эмалированный таз и принялся громко орать в закрытую дверь соседки:
— Быть или не быть?! Вот в чём вопрос! Эй, за дверью! Выходи, мещанская душа! Будем искусство обсуждать!
Слава ожидал чего угодно: истеричных криков, вызова полиции, угроз или слез. Но дверь комнаты №3 медленно и бесшумно отворилась.
На пороге стояла девушка лет двадцати семи. На ней был простой хлопковый халат, а русые волосы были собраны в небрежный пучок. У неё были удивительно светлые, серые глаза и спокойное, немного грустное лицо. В руках она держала поднос, на котором стояла фарфоровая чашка с дымящимся чаем и тарелка с только что испечённой шарлоткой.
Слава застыл с поднятым стулом в руках, осекшись на полуслове.
— Вы знаете, — мягко произнесла Нина, с искренней улыбкой глядя на Славу, — у вас замечательный посыл и прекрасный баритон. Но на слове «достойно ль смиряться под ударами судьбы» вы слишком зажимаете связки. Вам бы расслабить гортань. Вспомните технику дыхания диафрагмой.
Слава опешил. Стул медленно опустился на паркет.
— Ч-что?.. — выдавил он из себя, теряя сценический образ.
— Вы ведь артист, правда? — тихо спросила Нина, протягивая ему поднос. — Я слышала, как вы репетировали. Извините, если перебила. Вы, наверное, голодны? Столько шума на ночь глядя… Возьмите чай с мятой и шарлотку. Она ещё горячая.
Слава механически взял поднос. Горячий фарфор обжёг пальцы, а запах яблок и корицы мгновенно заполнил хмурый коридор.
— Я… я дебошир! — попробовал вернуть инициативу Слава, насупив брови. — Я алкаш и неуживчивый элемент! Я буду слушать рок каждую ночь!
— Неуживчивые элементы не читают Шекспира в оригинале и не держат паузу так филигранно, — тихо засмеялась Нина. — Пейте чай, Вячеслав. И не сидите на сквозняке.
Она мягко улыбнулась и закрыла дверь. Слава остался стоять посреди коридора с подносом в руках, чувствуя себя самым глупым и ничтожным человеком на планете.
Следующие три дня превратились для актера в сплошную пытку совестью.
Он честно пытался выполнять условия контракта. Во вторник он случайно «пролил» на кухне воду — Нина молча вытерла пол и угостила его домашним борщом. В среду он включил радио на полную мощность — Нина вышла и попросила сделать чуть тише, потому что она реставрирует старинный фолиант, и вибрация мешает работе тонкой кистью.
Слава узнал, что Нина — реставратор графики и редких книг. Она работала дома, была тихим, невероятно светлым и беззащитным человеком. Её родители умерли пять лет назад, и эта комната с лепниной и видом на тихий дворик была её единственным убежищем в огромном мире.
В четверг вечером Слава встретил её на общей кухне — уже без всякого спектакля. Они просидели за столом до трех часов ночи, пили липовый чай и говорили о Чехове, о старом Петербурге, о музыке и театре. Слава с удивлением обнаружил, что за всю свою жизнь не встречал человека, который понимал бы его с полуслова, слушал с таким глубоким уважением и верил в его актерский талант больше, чем он сам.
— Знаешь, Слава, — тихо сказала Нина, поправляя выбившуюся прядь, — мне бывало очень одиноко в этой квартире. Кругловы постоянно присылали ко мне каких-то риелторов, угрожали, требовали продать комнату за бесценок. Я так боялась… А когда появился ты, мне почему-то стало спокойно. Ты хоть и шумишь, но у тебя добрые глаза.
Слава чуть не подавился чаем. Сердце его сжалось от жгучего стыда. Он посмотрел на её чистые, доверчивые глаза и понял: он влюбился. Влюбился без памяти, с первого взгляда, как юнец. И одновременно осознал, какой он подлый мерзавец.
В пятницу днем Славу подстерегли у подъезда. Из припаркованного «Мерседеса» вылез Вадим. Лицо его было багровым от злости.
— Ты что вытворяешь, шут гороховый?! — рявкнул Круглов, хватая Славу за отворот куртки. — Мы вчера приезжали проверить! Вы с ней на кухне чаи гоняете и хохочете на весь дом! Ты за что деньги получил, а?!
— Отпусти, Вадим, — сухо сказал Слава, сбрасывая его руку. — Я больше не работаю на вас.
— Что-о-о?! — выскочила из машины Тамара. — Ах ты, нищеброд заборный! Нашелся защитник?! Да ты знаешь, с кем связался?!
— Слушай меня сюда, артист, — Вадим подступил вплотную, тяжело дыша. — Если эта девка до воскресенья не подпишет предварительный договор о продаже, мы наймем настоящих отморозков. Они ей не Шекспира читать будут! Они ей квартиру спалят вместе с её книжками! А тебя мы вообще в порошок сотрем! Понял?!
Слава посмотрел в наглые, сытые рожи Кругловых. Внутри него закипела настоящая, праведная ярость. Актерский азарт, спавший месяцами, вспыхнул с новой, сокрушительной силой.
— Хорошо, — вдруг абсолютно спокойно произнес Слава. — Я понял. Она сломалась. Нина на грани нервного срыва. Приезжайте завтра в восемь вечера с документами и с оставшимися деньгами. Напишите договор. Я заставлю её подписать всё прямо при вас.
— Вот это другой разговор! — оскалился Вадим. — Смотри у меня, без фокусов!
В субботу ровно в восемь вечера Кругловы поднялись на третий этаж. Вадим держал в руках кожаный портфель с договором и распиской, Тамара победно ухмылялась.
В коридоре коммуналки стоял полумрак. Слава встретил их у порога. Он был бледным, взъерошенным, а его руки заметно дрожали.
— Всё готово? — шепотом спросила Тамара. — Она в комнате?
— Да… — глухо ответил Слава, понизив голос до трагического шепота. — Она заперлась. Она плачет. У нее истерика. Входите, только тихо. Заполняйте договор.
Кругловы бесцеремонно прошли в кухню, где за столом под абажуром сидела Нина. Девушка выглядела испуганной, прижимая к груди платок. На столе лежали заготовленные бланки.
— Ну что, Ниночка! — радостно пробасил Вадим, доставая ручку. — Наконец-то разум возобладал! Подписываем отказ от доли и договор продажи за полтора миллиона! И разбегаемся как в море корабли!
— Полтора миллиона? — тихо спросила Нина. — Но рыночная стоимость моей комнаты — минимум четыре с половиной!
— А ты бери то, что дают, деточка! — хохотнула Тамара. — А то наш любезный Вячеслав сделает твою жизнь вовсе невыносимой! Мы ему за это неплохо заплатили!
— Заплатили? — переспросил Слава, делая шаг вперед и доставая из кармана смартфон, экран которого горел зеленым индикатором записи. — Простите, Тамара Григорьевна, повторите для протокола. За что именно вы мне заплатили?
Вадим замер с ручкой в руке и медленно повернул голову:
— Ты что мелешь, идиота кусок?
— За то, чтобы я морально уничтожал Нину Сергеевну, выживал её из законного жилья и вымогал сделку на заведомо невыгодных условиях? — четко, отчеканенным сценическим голосом произнес Слава. — Статья 179 Уголовного кодекса РФ — «Принуждение к совершению сделки под угрозой насилия или уничтожения имущества». До восьми лет лишения свободы, между прочим.
Из коридора тихо вышли два человека — участковый полицейский старший лейтенант Кузнецов и сосед с первого этажа, выступавший в качестве понятого.
— Старыий лейтенант, запись идет, — сказал Слава, поворачивая экран телефона к полицейскому. — Прямой эфир в облачное хранилище. Все показания о вымогательстве и шантаже записаны в идеальном качестве.
Лицо Вадима мгновенно стало серым. Тамара ахнула и схватилась за сердце, выронив сумку.
— Вы… вы что устроили?! — заикаясь, выкрикнул Круглов. — Это провокация! Это наговор!
— Гражданин Круглов, пройдемте для дачи показаний, — строго произнес участковый, доставая протокол. — И портфельчик с договором прихватите. Похоже, ваша комната в этой квартире скоро сменит статус.
Кругловых вывели из квартиры под конвоем. В коридоре снова воцарилась тишина.
Слава стоял у кухонного стола, опустив голову. Он достал из кармана конверт с авансом в пятьдесят тысяч рублей и положил его на стол перед Ниной.
— Прости меня, Нина, — тихо сказал он, не смея поднять на неё глаз. — Я пришел сюда конченым подлецом. Нанятым актером, за гроши готовым отравлять жизнь доброму человеку. Я верну им эти деньги… Завтра же съеду. Ты имеешь полное право ненавидеть меня всю жизнь.
Он повернулся и пошел к выходу. Но у самой двери его остановил мягкий, ровный голос:
— Слава.
Актер замер.
Нина подошла к нему вплотную. В её серых глазах не было ни капли гнева. Только тепло и легкая, лукавая улыбка.
— Ты ужасный дебошир, Слава, — тихо проговорила она. — Но актер из тебя просто гениальный. А еще… твой чай с мятой на кухне уже остывает.
Слава посмотрел на неё, чувствуя, как с сердца спадает тяжелый, ледяной камень.
— А можно… я останусь? — спросил он с надеждой. — Не как нанятый актер. А как человек, который никогда больше тебя не оставит?
— Можно, — улыбнулась Нина и подала ему чашку. — Но Гамлета теперь репетируем строго до десяти вечера!
— Это мне не место в моей собственной квартире, Олег?! Ты ничего не перепутал? Или решил, что будешь здесь жить с кем-то другим?