Фотография была отвратительного качества. Такие всегда — зернистые, серые, будто снятые через грязное стекло. Но лица на ней читались нормально. За рулём моего «Соляриса», моего, чёрт возьми, «Соляриса», который я брал в кредит четыре года и последний платёж внёс в марте, сидел мужик. Незнакомый. Крупный, стриженый под машинку, в чёрной футболке. Он держал руль левой рукой. Правая лежала на груди моей жены.
Не приобнимал. Не касался случайно. Лапал — по-хозяйски, расслабленно, как трогают своё.
А Жанна смеялась. Голову откинула, рот приоткрыт — я знаю этот её смех, я на нём когда-то и женился. Восьмое апреля, 14:37. В этот день она с утра сказала мне: «Паш, у нас квартальный отчёт, я до восьми точно».
Я стоял в подъезде у почтовых ящиков и слушал, как за стенкой у Никитиных орёт телевизор. Что-то про погоду. Дождь, говорили, до конца недели.
Пятьсот рублей. Превышение на двадцать один километр. Письмо, к слову, шло почти две недели, почта у нас работает как работает.
Самое дорогое письмо в моей жизни.
Меня зовут Павел. Тридцать восемь лет, работаю мастером на производстве, окна, профиль, всё вот это. Ничего героического. Руки в порядке, спина уже не очень, зарплата средняя по городу.
С Жанной мы вместе одиннадцать лет. Познакомились глупо, на дне рождения общего приятеля, где я пролил на неё вино и потом полвечера извинялся. Она тогда сказала: «Да ладно, платье старое». Платье, как выяснилось позже, было куплено за три дня до этого.
Вот такая она вся. Улыбнётся и ты не поймёшь, где правда.
Машину я купил в двадцатом. Не роскошь, обычная рабочая лошадка, но своя, первая своя, за которую я сам, без родителей, без помощи. Жанна ездила на ней по будням: садик у сестры, магазины, работа. У меня служебная газель, мне не надо. Я даже гордился этим по-мужски: жена за рулём моей машины. Звучит же. Второй комплект ключей висел в прихожей — всегда.
Домой я поднялся спокойно. Разулся, повесил куртку. Штраф сунул во внутренний карман, а не на тумбочку, куда клал обычно.
— Ты чего такой смурной? — Жанна выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце. — На работе что-то?
— Устал.
— Иди ешь, я котлеты сделала.
Я ел котлеты. Хорошие, кстати, котлеты, она умеет. Сидел, жевал и смотрел на неё. Она стояла у мойки, что-то рассказывала про свою Ирку с бухгалтерии, которая опять поругалась с мужем, и я думал: интересно, как это работает у неё в голове? Вот прямо сейчас, вот эти губы, они говорят про Ирку.
— …и представляешь, он ей такой: а я тебе не нанимался! Ну не хам?
— Хам, — согласился я.
— Паш, ты меня вообще слушаешь?
— Слушаю. Хам.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как она дышит рядом, ровно, спокойно, безмятежно, как человек, у которого совесть в отпуске. И в три часа тихо встал, взял ноутбук и ушёл на кухню.
Госуслуги. История штрафов. Двенадцать месяцев. Я открывал их по одному. Каждое фото. И знаете, что самое поганое? Мне почти не было больно, когда я нашёл второе. Просто щёлкнуло что-то внутри, как выключатель.
Шестое марта. С какого то он за рулём, она рядом, вечер, светофор на Московском. Одиннадцатое февраля. Опять вдвоём. Тут он вообще руку с руля убрал. Девятнадцатое декабря. Он один. Один в моей машине, в моей куртке, я эту куртку узнал, она у меня в багажнике всегда валялась, рабочая.
Пятое ноября , это праздники, между прочим. Я в те выходные на смене был, Витьку подменял. Хорошо подменил, получается. Двадцать третье сентября. Двадцать восьмое августа. Четырнадцатое июля. Двадцать шестое мая. Девять штрафов за год. Девять. Из них я оплатил семь, не глядя, автоматом, через приложение, потому что «Жанка опять гоняет, ну что с ней сделаешь».
Я сидел на кухне до половины шестого. Не пил, не курил, я вообще не курю. Просто сидел и складывал в голове календарь. Квартальные отчёты. Корпоративы. Поездки к маме в Ростов. Курсы английского по четвергам, за которые я, между прочим, платил.
Она не изменяла мне где-то там, тайком, урывками, в чужой квартире. Она жила с ним. Вторую жизнь, параллельную, полноценную, с поездками и совместными вечерами. И возила его на моей машине.
Утром я встал первым, сбрил свою бороду, сварил кофе и, когда Жанна вышла на кухню в халате, сонная и растрёпанная, поставил перед ней чашку.
— Ого, — сказала она. — С чего вдруг?
— Захотелось.
Она поцеловала меня в щёку. Я не отстранился. Мне нужно было три недели.
Стоит отметить: я никогда не считал себя терпеливым пацаном, лез в драку с полпинка, в двадцать пять чуть не сел за сломанную челюсть на дискотеке. Меня отец учил просто: если тебя ударили, бей в ответ, но бей один раз и так, чтобы второго не потребовалось. Так вот, самое трудное в моей жизни, это было не ударить сразу.
Я стал вежливым. Внимательным. Приносил ей мандарины, потому что она любит мандарины. Спрашивал, как прошёл день, и слушал ответ до конца. Один раз даже посуду помыл без напоминания, чем, кажется, напугал её больше всего.
— Пашка, ты здоров? — она щупала мне лоб и смеялась.
— Здоров.
— А то ты какой-то… не такой.
— Какой?
— Не знаю. Спокойный.
Она правда не понимала. Вот что меня добивало, она искренне не понимала.
Дальше была техника. Серый, мой кореш ещё со школы, работает в автосервисе на Восточной. Я подъехал к нему в субботу, вроде как масло поменять.
— Серёг. Глянь, есть у меня в машине что-нибудь… нештатное?
Он вытер руки ветошью, посмотрел на меня внимательно.
— В смысле?
— В прямом.
Серый ничего не спросил. Хороший мужик, за это и держу. Копался часа полтора, потом вылез из-под панели и молча положил на капот дубликат ключа с брелоком-подковкой. Не мой. Не Жанкин.
— В бардачке, под ковриком лежал. И вот ещё.
Зарядка от телефона. Не наша, чужая, «тайп-си», а у нас с Жанной у обоих старые аппараты с микро-USB.
Мы постояли, покурили. Он покурил, я постоял.
— Паш, — сказал Серый.
— Ты давай не суетись, а то потом жалеть будешь…
— Все в норме.
— Я тебя двадцать пять лет знаю.
— Значит, знаешь, что я всё делаю по уму.
Он посмотрел на меня и больше ничего не сказал. И правильно. Имя я узнал за двое суток. Оказалось до обидного просто.
Штрафы, вещь с*ка публичная только наполовину, но у меня был козырь: фото. Я скинул кадр Кольке Лаптеву, с которым мы в одном дворе росли, а он теперь возит начальство в областной администрации и знает половину города. Через день Колька перезвонил.
— Стас Гнатюк. Работает в «Промторге», начальник отдела продаж.
Я молчал.
— Паш. «Промторг» — это же…
— Да. Это же контора моей жены.
Дальше уже соцсети. Аккаунт открытый, дурак дураком. Фотографии: рыбалка, спортзал, шашлыки. И на третьей странице, свадебное. Он в костюме, рядом девушка в белом, худенькая, с испуганными счастливыми глазами. Подпись: «Пять лет вместе». Ниже было фото с коляской.
Вот тут, признаться, меня и накрыло по-настоящему. Не тогда, в подъезде. Не ночью на кухне. А в этот момент, когда я увидел чужую девчонку с коляской и понял, что мы с ней в одной лодке, только она даже не знает, что лодка дырявая.
Я долго смотрел на её лицо. Потом закрыл ноутбук. Нет. Ей я ничего говорить не буду. Не мой это разговор и не моя война. У меня своя.
Семнадцатое мая. Пятница. Она с утра сказала:
— Паш, я сегодня поздно. Тренинг корпоративный, до девяти где-то.
— Хорошо, — сказал я. — Не гони.
Она уехала на моей машине.
Я отпросился с работы в обед. Приехал домой, переоделся в чистое, не знаю зачем, но мне было важно. Сел на кухне. Достал папку. Обычную папку-скоросшиватель, синюю, за сорок рублей.
Внутри — девять распечатанных фотографий. Формат А4, цветная печать, я сам ходил в копицентр на углу, и девчонка-оператор ничего не спросила, только глаза отвела Первым листом лежало восьмое апреля. В половине одиннадцатого хлопнула дверь.
— Паша, ты не спишь? — она разувалась в прихожей, весёлая, лёгкая.
— Ой, я так устала, эти тренинги, это же цирк какой-то, нас заставляли в кругу стоять и говорить комплименты…
Она вошла на кухню и остановилась.
Я сидел за столом. Свет только над плитой, приглушённый. Папка передо мной, закрытая.
— Ты чего в темноте?
— Садись.
Что-то она всё-таки почувствовала. Улыбка держалась на лице, но глаза уже начали бегать.
— Паш, ты меня пугаешь.
— Садись, Жанна.
Она села. Медленно, на краешек стула. Я открыл папку и положил перед ней первый лист. Тишина в кухне стояла такая, что было слышно, как в холодильнике щёлкает компрессор.
Она смотрела на фотографию. Долго. Секунд десять. Потом подняла на меня глаза, и я увидел, как в них включается, прямо вот включается, как лампочка — режим спасения.
— Паш, это не то, что…
— Второй лист.
Я положил февраль.
— Паша, послушай…
— Третий.
Декабрь. Он один, в моей куртке.
— Я всё объясню!
— Четвёртый.
Ноябрь.
— Пашенька!
— Пятый.
Она вскочила. Стул грохнул об пол.
— Хватит! — крикнула она.
— Хватит, слышишь!
Я разложил остальные четыре. Ровно, аккуратно, как карты на стол. Девять листов на нашем кухонном столе, на котором мы одиннадцать лет ели, обсуждали ремонт и один раз, в шестнадцатом году, плакали вдвоём, когда у неё не получилось выносить.
— Девять штрафов, — сказал я. Спокойно. Даже слишком спокойно.
— Семь из них оплатил я. Со своей карты. Знаешь, сколько это в деньгах? Три с половиной тысячи. Дёшево обошёлся тебе твой Стас.
Она застыла.
— Откуда ты…
— Гнатюк Станислав Игоревич. Начальник отдела продаж. Жена Марина, дочка Василиса, год и четыре месяца.
— Я говорил и смотрел ей прямо в лицо.
— Ключ от моей машины он держал в бардачке. Под ковриком. Удобно, да? Приехал, взял, покатался.
— Паша…
— Ты каталась с ним на моей машине.
— Вот тут голос у меня всё-таки сорвался, и я на секунду замолчал.
— Знаешь, что самое смешное? Мне даже не то обидно, что ты с ним спала. Мне обидно, что ты его в мою машину пустила, да еще и за мой руль, за тачку которую я четыре года платил, да еще и бл* он тебя там лапал мр*зь ты такая!!!!
Она заплакала. Красиво заплакала, надо признать, она умеет, как лиса — вы бы видели это зрелище, братцы, прям сама невинность.
— Паш, это ошибка, это всё вышло случайно, я не хотела, он сам…
— Он сам.
— Он давил! Он мой начальник, ты не понимаешь, я не могла отказать…
— Он начальник отдела продаж, — сказал я.
— А ты сидишь в бухгалтерии, на втором этаже. Он тебе не начальник, Жанна. Он тебе вообще никто.
Она осеклась. Открыла рот и закрыла, Я взял восьмое апреля и повернул к ней.
— Смотри сюда. Вот твоё лицо. Вот это ты не могла отказать?
Она отвернулась.
— Смотри, я сказал.
И она посмотрела. Секунды три. Потом закрыла лицо руками.
— Паш, — прошептала она сквозь пальцы.
— Что теперь будет?
Я встал. Собрал фотографии обратно в папку, аккуратно, лист к листу. Она вздрогнула от каждого шороха бумаги.
— Тебе будет, — сказал я, то же самое, что и было. Только теперь я знаю. Живи с этим.
— В смысле?
— В прямом. Спальня твоя. Кухня твоя. Всё твоё, ничего не поменялось.
— Я взял со стола ключи от машины и положил в карман.
— Кроме одного. Машина моя. И до работы ты теперь ездишь на автобусе. Сорок минут с пересадкой, я посмотрел.
Она хотела что-то сказать. Не сказала. Я вышел в коридор, надел куртку. Она догнала меня у двери, вцепилась в рукав.
— Ты куда?
— Не твоё дело.
— Паша! Паша, не надо, я тебя прошу, не надо!
Я аккуратно отцепил её пальцы. По одному.
— Знаешь, — сказал я уже на пороге, ты бы хоть штрафы проверяла, курицы тупо*ылая. Ты же бухгалтер или кто… и закрыл дверь.
Гнатюк выходил из спортзала на Ленина в двадцать минут первого. С сумкой через плечо, в наушниках, довольный жизнью. Я знал график, три недели хватило, чтобы выучить его лучше собственного.
Я ждал у его машины, серой «Октавии».
Он меня узнал. Вот что важно, он меня сразу узнал. Значит, видел фотографии. Значит, она ему показывала. Значит, они вместе смотрели на моё лицо и обсуждали.
— Э, мужик, ты чего… — начал он и попятился.
Крупный он был. Реально крупный, шире меня в плечах, зал не зря посещал. Только зал, это железо. А я двадцать лет таскаю профиль по этажам, где лифта нет. Разговора не получилось. Да я его и не планировал.
Первый пошел в челюсть, снизу, как учил отец. Он сложился. Наушники отлетели куда-то под колесо я их достал и растоптал. Я добавил ещё, уже по корпусу, и ещё, и он завалился спиной на дверь своей «Октавии», сполз, закрылся руками и заскулил, вот прямо заскулил как пес, тоненько. Я остановился сам. Никто меня не оттаскивал, во дворе вообще никого не было. Просто в какой-то момент понял: всё. Хватит. Меня отпустило и я присел на корточки. Он держался за лицо, дышал через раз.
— Стас, — сказал я тихо.
— Слушай сюда паск*да. У тебя дочка Василиса.
— Я к ней не поеду. И к Марине твоей не поеду. Не потому что добрый. Потому что она мне ничего не сделала.
— Я взял его за подбородок и повернул к себе.
— А ты в мою машину больше не сядешь кусок ты го*на и к жене моей больше не подойдёшь. Понял? Он закивал.
— Не слышу.
— Понял, — прохрипел он.
Я встал, отряхнул колени и пошёл к своему «Солярису».
Заявление он не написал. Оно и логично, что бы он там объяснял? Кому? Марине?
Через месяц Гнатюк уволился из «Промторга». Перевёлся в другой филиал, в соседнюю область. Жанна об этом мне не рассказывала, я узнал от Кольки.
Разводиться я не стал. Все ждали. Серый ждал, тёща ждала, сама Жанна первые полгода ходила по квартире тихо, как мышь, и вздрагивала от телефонных звонков.
А мне зачем? Развод — это суды, юристы, делёжка квадратных метров, полгода нервов и общий разговор с людьми, которые будут заглядывать в глаза с сочувствием. Не хочу. Я своё уже прожил, за три недели, на кухне, ночами.
Только вот я больше не отчитываюсь, где я и с кем. Не звоню, если задерживаюсь. Не спрашиваю разрешения.
Я записался в зал, но не в тот, где Гнатюк, в другой, попроще, на Заводской. Скинул одиннадцать килограммов. Купил себе спиннинг, о котором мечтал лет восемь, и теперь каждые вторые выходные уезжаю с Серым на Волгу, ставим палатку и молчим у костра, мужикам для счастья много не надо. Летом ездил в Карелию. Один. Впервые в жизни один, и это, скажу вам, было лучшее, что со мной случалось.
Машину я, кстати, продал. Взял в кредит новую — «Крету», серебристую, с двумя ключами, и оба ключа лежат у меня. Жанна на ней не ездит. Никогда.
— Да, я успешна. Нет, я не обязана делиться прибылью. И да, мама, это называется «грабёж», а не «материнская доля»!