— Насть, ну ты чего сидишь-то! Я с дороги, между прочим.
Игорь скинул куртку прямо на табурет — от неё пахло соляркой, поездом и каким-то холодом. Настя стояла у плиты и смотрела на эту куртку так, будто та могла сама встать и повеситься на крючок.
— Сейчас, — сказала она. — Я Соню только уложу.
— Так вроде спят уже.
— Спят. Наверное.
В комнате что-то стукнуло, и следом раздался тонкий, набирающий силу вой. Через секунду к нему присоединился второй, погуще. Двойняшки просыпались всегда парой — как по команде, будто у них там на двоих один будильник.
Игорь поморщился.
— Может, пусть покричат?
— Покричат — соседи снизу придут. Они и так терпеливые.
Она ушла в комнату. Игорь остался на кухне, оглядел стол: в раковине посуда, на сушилке батарея бутылочек, на подоконнике засохший цветок, который он привёз ей ещё весной. Он открыл холодильник, достал колбасу, отрезал, съел стоя. Потом сел и уставился в телефон.
Настя вернулась через сорок минут. Волосы к вискам прилипли, футболка на плече мокрая.
— Слушай, — сказал Игорь, не поднимая глаз. — А поесть-то будет что-нибудь? Нормальное. Я борща два месяца не видел.
— В кастрюле суп. Куриный.
— Суп! — повторил он. — Ну ладно. Хоть суп.
Настя молча налила ему тарелку, поставила хлеб. Села напротив и подпёрла щёку рукой. Игорь ел быстро, как едят на вахте, за десять минут, не глядя в тарелку.
— Устала я, Игорёк, — сказала она вдруг. — Очень.
Он отложил ложку. Посмотрел на неё удивлённо — искренне, без злости.
— Насть. Ты же не работаешь. Чего устала-то?
Вот тут она и замолчала. Не заплакала, не крикнула. Просто замолчала, потому что на такое отвечать надо было или очень долго, или никак.
— Я на буровой по двенадцать часов, — продолжил он, приняв её молчание за согласие. — В минус сорок. А ты дома, в тепле, с детьми. Ну гуляешь, ну кашу варишь. Я же не спорю, что хлопотно. Но устала — это перебор, Насть.
— Перебор, — согласилась она. — Доедай, остынет.
***
Игорь не был плохим человеком. Он и правда пахал на этой вахте так, что к концу смены руки не разжимались, и все деньги, до копейки, переводил домой, и в магазине в свой единственный выходной покупал детям одинаковые комбинезоны — оба красных, потому что выбирать между красным и синим было некогда.
Просто в его голове дом был местом, где отдыхают. Он вырос в квартире, где мать всё делала как-то сама, незаметно, между сменами на фабрике, и вопрос «а трудно ли ей» никому в голову не приходил, как не приходит вопрос, трудно ли батарее быть тёплой.
Первые дни он честно спал. Просыпался к обеду, ел, шёл в гараж к Витьке, возвращался к ужину.
— Ну а чего, — говорил он Витьке, разбирая карбюратор. — Имею право. Я два месяца вкалывал.
— Имеешь, — соглашался Витька.
Настя за эти дни спала часа по четыре, урывками. У Кирюши резались зубы, и он висел на руках с одиннадцати вечера; у Сони полезли следом, и она просыпалась в три. К шести Настя вставала совсем, потому что в шесть просыпались оба.
На четвёртый день она попросила:
— Игорь, погуляй с ними час. Мне бы в душ спокойно.
— Так я вечером к Витьке собирался.
— Час, Игорь.
Он вздохнул, оделся, повёз коляску во двор. Вернулся через двадцать минут.
— Орут! — сказал он с порога. — Я не знаю, чего им надо.
— Соне пить дать, а Кирюша, наверное, обкакался.
— Насть, ну это как-то… — он развёл руками. — Это ваше, женское. У меня не получается.
Она вытерла мокрые волосы полотенцем и посмотрела на него долго.
— Знаешь, — сказала она, и голос у неё был спокойный, только очень усталый. — У меня тоже сначала не получалось. Просто рядом не было никого, кто бы сказал: у меня не получается.
Он не нашёлся что ответить и ушёл в гараж.
А вечером того же дня она достала свой блокнот. Обычный, в клетку, с котёнком на обложке из ближайшего магазина. Настя вела его с роддома: во сколько ели, сколько спали, когда зубы, когда прививки, у кого сыпь и от чего.
Игорь как-то заглянул через плечо.
— Это чего у тебя? Дневник?
— Расписание.
— Ты бы ещё диссертацию написала, — хмыкнул он. — Дети — они дети и есть. Захотели — поели, устали — уснули.
Настя закрыла блокнот и убрала на полку. Ничего не сказала.
А в субботу утром позвонила её мать из Кирова. Голос был странный, таким голосом сообщают плохое, чтобы не пугать.
— Настюш, ты только не переживай. Я ногу сломала. Ничего страшного, гипс, но я одна тут, а мне до магазина не дойти.
Настя положила трубку и села на пол в коридоре.
— Что? — спросил Игорь.
— Мама! Перелом. Ей надо помочь хотя бы неделю. Она там одна.
— Ну съезди.
— С двумя? В поезде?! Игорь, им по году и три месяца!
Он молчал долго. Потом сказал то, о чём потом вспоминал ещё много лет:
— Ну оставь. Я побуду. Пять дней-то, чего.
Настя подняла на него глаза.
— Ты точно понимаешь, о чём говоришь?
— Насть! — Он даже обиделся. — Я на буровой бригадой командую! С двумя детьми не справлюсь, что ли?
Она уехала в воскресенье вечером. Оставила блокнот на кухонном столе, раскрытым.
***
Первый день прошёл почти хорошо.
Игорь встал в шесть, точнее, его подняли. Сварил кашу, но получилась слишком густая, и Соня её выплюнула. Кирюша размазал свою по столу, по себе и по отцу. Игорь засмеялся и сфотографировал — вышло смешно, он отправил Насте.
Дальше смешное как-то закончилось.
К обеду выяснилось, что дети не спят просто потому, что ты хочешь, чтобы они уснули. Что коляску с двумя надо тащить по лестнице в два захода, а оставлять одного наверху нельзя. Что памперсы кончаются внезапно, а в аптеку с двойней — это спецоперация. Что стирка идёт каждый день, потому что за день выходит гора, которой хватило бы на вахтовый вагончик.
К вечеру он опоздал их искупать, они перегуляли, и уложить их не получалось до полуночи. В час ночи проснулась Соня. В три — Кирюша. В пять Игорь сидел на полу в детской, прислонившись к кроватке, и держал соску, потому что стоило её вынуть — начинался крик.
На третий день он позвонил матери.
— Мам, приезжай, а? На пару дней. Замотался.
— Игорёк, сыночек! — ответила она ласково. — Я своё отсидела. У меня давление. Да и потом, что там сложного-то? Настька справляется же!
Он положил трубку и посмотрел на телефон так, будто тот его укусил.
Вечером третьего дня Игорь взял со стола блокнот в клетку.
Он читал его час. Про то, что Кирюша не ест с синей ложки, только с зелёной. Что Соня засыпает, если гладить по спине сверху вниз, а если снизу вверх — плачет. Что после прогулки их нельзя сразу кормить, надо десять минут просто посидеть. Что зубы лезут парами и всегда по ночам.
Там были даты. Три страницы подряд — одинаковые записи: «Ночь: 4 подъёма». «Ночь: 5 подъёмов». «Ночь: 3, но встала в 5».
Он листал и считал. Получалось, что за год таких ночей у неё было триста с чем-то.
***
Настя вернулась в пятницу, поздно вечером.
Она открыла дверь своим ключом и остановилась на пороге. В квартире было тихо. Пахло детской смесью и стиральным порошком. На сушилке ровным рядом стояли бутылочки. Игорь спал на полу в детской, на одеяле, между двумя кроватками. Небритый, в носках, с телефоном в руке — на экране горел таймер.
Она разбудила его тихонько.
— Игорь.
Он открыл глаза, сел, потёр лицо.
— Приехала. — Голос был хриплый. — Как мама?
— Нормально. Соседку попросила, та будет заходить. — Настя присела рядом. — Ты как?
Игорь помолчал. Он думал, наверное, о том же, о чём думают все, кто впервые за что-то отвечает целиком: что сказать-то толком нечего, а сказать надо.
— Насть. — Он посмотрел куда-то в стену. — Я тогда, в первый вечер… про «чего устала». Я дурак был.
— Был, — согласилась она.
— Я думал, тут… ну, полегче как-то. Что дом — это как выходной, только длинный.
— Я знаю, что ты думал.
Он кивнул. Потом встал, вышел на кухню и вернулся с блокнотом.
— Я тут писал. Ты не ругайся, у меня почерк как курица лапой.
Настя открыла. После её последней записи шли ещё пять страниц. Кривым, крупным, вахтовым почерком: «Пн. Соня — 3 раза ночью. Каша густая — не ест. Кирилл — зелёная ложка!!!» «Вт. Гуляли 40 мин. Обе спали 1 ч. Мало». «Ср. Купил памперсы, взял не тот размер, дурак». «Чт. Ночь: 4 подъёма. Как она это год?»
Последняя строчка была подчёркнута дважды.
Настя закрыла блокнот и прижала его к груди просто чтобы не расплакаться при нём, потому что плакать сейчас было бы нечестно: он ведь не жалел её, он наконец её увидел.
— Спать иди, — сказала она. — Я подежурю.
— Не, — Игорь мотнул головой. — Сегодня я. Ты с поезда.
— Игорь, ты пять суток…
— Насть. — Он усмехнулся, и в усмешке этой было что-то новое, чего раньше не было. — Пять суток — это, оказывается, ерунда. Я тут посчитал: у тебя таких было триста двенадцать.
Ничего волшебного дальше не случилось. Игорь не стал другим человеком, не начал варить борщи и не полюбил гулять с коляской в дождь.
Но на следующую вахту он уехал с этим блокнотом сфотографированным в телефоне — «чтобы помнить». Звонить стал не «как вы там», а по-другому: «Соня зубы догрызла? Ты спала сегодня?» С вахты привёз матери денег на путёвку в санаторий и сказал спокойно: «Мам, ты своё отсидела, отдыхай», — и та почему-то обиделась.
А когда кто-нибудь при нём говорил про «сидит в декрете», Игорь коротко ронял:
— Не сидит. Работает. Просто выходных нет.
Настя после этого всегда отворачивалась к плите, чтобы никто не видел лицо.
Блокнот в клетку они дописали до конца и завели новый. Первую строчку в нём написал Игорь, ещё до отъезда: «Ночь: 4 подъёма. Дежурил папа».
—Срочно нужны деньги, у родителей от снега крышу проломило! — требовал муж, но я молча отвезла его на дачу и показала целый дом.