— Квартиру я отдаю Оле. Ей нужнее, у неё свадьба весной.
Тамара Ивановна сказала это спокойно, между салатом и чаем, и потянулась за куском торта. Торт я пекла с шести утра: морковный, три коржа, крем-чиз. За столом сидели семеро — Оля с женихом Артёмом, его мать Лариса Петровна, тётя Валя из сорок шестой, мы с Костей и сама Тамара Ивановна. Ноябрь, воскресенье, батареи топили так, что я открыла форточку.
— Мам, ты чего. — Костя ещё улыбался. Он решил, что это шутка.
— Того. В мае заедут. Вы люди молодые, вам не привыкать.
Артём кашлянул и уставился в тарелку. Лариса Петровна отставила чашку и спросила громко, будто нас в комнате не было:
— А санузел кто делал? Прилично сделано.
— Мы, — сказала я. — В марте. Плитку клали сами, две недели по вечерам после работы.
— Серая. — Она повела плечом. — Ну ничего, Оленька потом переделает под себя.
Оля уже ходила по квартире с телефоном, щёлкала комнаты от порога и куда-то отправляла.
— Тём, иди сюда. Тут окно на юг, я тебе говорила. Смотри, какая кухня встроенная.
— Кухню я заказывала, — сказала я в спину. — Восемьдесят семь тысяч, десять месяцев платила рассрочку.
— Ну вот и хорошо, что платила, — отозвалась Тамара Ивановна и подвинула ко мне пустую чашку. — Марин, чайку долей.
Я не долила. Я стояла у своей столешницы, из искусственного камня, два шестьдесят в длину. Я её заказывала под себя, под раскатку: у меня руки короткие, мне нужна высота восемьдесят восемь, а не девяносто два, как везде.
— Тамара Ивановна, — сказала я. — Мы въехали в ноябре прошлого года. Ровно год. Мы за брата вашего долг по коммуналке закрыли, восемьдесят тысяч. Вы помните?
— Помню, — сказала она. — Так вы и жили тут даром. Считай, отработали.
— Тамар, ну они ж полы меняли. — Тётя Валя положила вилку. — Я слышала, как они по вечерам стучали.
— Валя, ты в мою семью не лезь.
Тётя Валя стала собирать крошки пальцем. Тогда Костя встал, стул проехал по нашему ламинату.
— Мам. Ты нас год держала за работников. Скажи честно хоть сейчас.
Артём начал разглядывать штору. Оля громко сказала: «Ну вы вообще». Тётя Валя молча взяла свою куртку с крючка и вышла, дверью хлопнула тихо, как хлопают, когда неловко. Тамара Ивановна даже голос не подняла.
— Ты мне так больше не говори. Я тебя одна поднимала. И запомни: мужик должен сам. Ты сам. А Оля не сможет.
Они ушли в половине девятого. Я собрала со стола, торта осталось две трети, никто толком не ел. Мы сидели на кухне до часу ночи, Костя крутил в пальцах вилку и повторял: она передумает, ей просто Оля в уши надула, она передумает.
Я открыла в телефоне папку. У меня есть привычка: каждый торт перед выдачей я фотографирую для каталога. Так же я год снимала ремонт — шестьсот сорок фотографий с датами. Стены до и после. Мешки со штукатуркой в коридоре. Костя в респираторе. Первый вечер, когда мы включили новый бойлер и я мыла голову в горячей воде и смеялась.
Я посчитала при нём вслух, не по памяти — по чекам, они у меня в той же папке. Миллион двести сорок тысяч. Плюс восемьдесят долга. За год, вдвоём, с двух зарплат, без отпуска.
— Она передумает, — сказал Костя.
Через два дня он поехал к матери на Труфанова. Я поехала с ним, мне надо было услышать самой. Она налила нам чай в те чашки, которые ей Костя из Питера привёз, села напротив, руки на столе, спина прямая.
— Костя, ты мужчина. У тебя руки, у тебя работа, у тебя жена работящая. Вы через пять лет купите себе лучше.
— А Оля? — спросил он.
— А Оля ничего не умеет. И Артём её бросит, если жить будет негде. Я знаю, о чём говорю.
Она помолчала и сказала то, чего я от неё раньше не слышала.
— Меня свекровь из дома выставила в двадцать пять. С тобой на руках, тебе года не было. Я семь лет по углам. И я себе сказала: у моей дочери будет своё. Своё, понимаешь? Не обещанное.
Вот тут меня и накрыло. Она не злая. Она честно поделила: слабому — стены, сильному — возможность справиться. И ни одной секунды не считала, что делает подлость.
— Мам, ты нам сто раз говорила: квартира ваша, живите, документы потом оформим.
— Я говорила: живите. И вы жили. — Она подняла на него глаза. — И Витя мне тогда сказал: пусть Костя живёт. Живёт. Он не сказал: отдай.
Наследство она оформила чисто, тут не придерёшься. Брат умер в феврале позапрошлого года, ни жены, ни детей. Заявление нотариусу она подала в срок, в течение шести месяцев, и в августе получила свидетельство. Квартира её. Полностью, законно, без вариантов.
В следующую субботу они приехали втроём. Без звонка, в двадцать минут одиннадцатого. У меня на утро было двадцать четыре эклера к двум часам, я стояла в халате, руки в тесте.
— Мы на десять минут, посмотреть, — сказала Тамара Ивановна и первая прошла в комнату.
Оля прошла в обуви. Лариса Петровна открыла шкаф в прихожей и постучала по боковине ногтем.
— А это ваше или тут стояло?
— Наше. Собирали в марте.
— Ну вы же вывезете.
Они ходили и обсуждали при мне, вслух, как будто меня в квартире нет. Что в маленькой комнате потом будет детская. Что окно на юг — это хорошо, только шторы «вот эти» надо снять.
— Ты не могла бы пока не печь? — сказала Оля. — Пахнет на всю квартиру, я хочу Артёму по видео показать, как тут будет.
Я вытерла руки и вышла на балкон. Стояла там в халате минут семь, на улице минус два. Костя всё это время стоял в дверях ванной и молчал. Он вообще плохо умеет ругаться. Дверь за ними закрылась в двадцать минут двенадцатого. Я вернулась к эклерам, перебила крем, он расслоился, и я его выбросила.
В юридической консультации на Свободы нас принял седой мужчина в растянутом свитере. Слушал, не перебивая.
— Чеки на кого?
— На меня и на мужа.
— Это не даёт вам прав на квартиру. Взыскивать вложения в чужое жильё вы будете год, а то и дольше, и скорее всего ни с чем. Хотите совет по-человечески? Забирайте то, что купили вы и что можно снять. Стены не ломайте, трубы не режьте. Всё.
А через неделю в подъезде меня поймала тётя Валя. Она мялась.
— Марин, ты не серчай. Я думала, вы знаете.
— Что знаю?
— Тамара ещё прошлой осенью во дворе говорила: у меня там квартиранты живут, ремонт делают. Прошлой, Марин. Когда вы только заезжали. Я думала, она шутит так.
Я поднялась на четвёртый, села в коридоре на пол, прямо в куртке, и просидела минут двадцать. Дело было не в том, что она передумала через год. Она не передумывала. Она с самого начала знала, кому эта квартира достанется. Ей просто нужен был год, пока кто-то приведёт её в порядок.
Вечером я сказала Косте. Он позвонил матери при мне, включил громкую.
— Мам, ты нас квартирантами называла?
— А как я должна была говорить? Что сыну отдала? Чтобы Оля от меня отвернулась?
Он положил трубку и минут пять смотрел в окно.
— Забираем своё, — сказал он.
Я думала, будет страшно. Не было. Было тошно и очень спокойно.
А год назад мы въезжали сюда с двумя сумками и ведром. Квартира дяди Вити стояла пустая почти два года. Он умер зимой, детей у него не было, и Тамара Ивановна вступила в наследство одна. Осенью она позвонила Косте сама.
— Кость, там жить нельзя, но там можно жить. Заезжайте, чего вам чужим людям двадцать тысяч в месяц отдавать. Квартира ваша, потом бумаги сделаем.
Долг по коммуналке был восемьдесят тысяч с копейками. В управляющей компании нам расписали рассрочку на четыре месяца, и мы платили по двадцать, а я в те месяцы брала любые заказы, даже те, где мороки на два дня, а денег полторы тысячи. Первую ночь мы спали на матрасе на полу, и в час ночи Костя мыл окна, потому что ему невтерпёж было, а я стояла с фонариком и светила ему в раму. Я тогда думала: вот, началось.
Мы взялись за вывоз в конце ноября, по выходным. Три захода.
Первым пошёл ламинат. Двадцать восемь квадратов, тридцать одна тысяча. Костя снимал плинтус, я складывала доски в стопки и перекладывала картоном, чтобы замки не побились. Потом кухня: разбирали по секциям, как конструктор, шурупы я складывала в контейнеры из-под крема и подписывала маркером — верх левый, низ правый, петли. Костя ругался, что я как на производстве, а потом сам просил подать контейнер, который «низ правый».
Столешницу снимали вдвоём, она тяжёлая. Ставили её на попа в коридоре, я держала, Костя перехватывал, и у меня рука дрожала. Я на неё год копила отдельно от общего. Дальше двери межкомнатные, три штуки. Смеситель в кухне. Душевая стойка. Бойлер. Люстра в комнате и два бра.
Унитаз и раковину мы тоже сняли и поставили на место старые. Они у нас на балконе стояли, я год пилила Костю, что их пора выкинуть. Он не выкинул. Сказал тогда: пусть лежат, мало ли.
Плитку не тронули, её не снимешь, она приросла. Пусть Лариса Петровна радуется, ей всё равно серый не нравится. Костя хотел содрать обои, я не дала: обои — это уже не про деньги, это про то, чтобы кому-то стало обидно. Я не хотела становиться человеком, который дерёт обои.
Во второй заход приехала Оля. Поднялась, встала в дверях, за ней Артём.
— Вы что творите вообще?
— Забираем своё, — сказал Костя, не оборачиваясь, он выкручивал петли.
— Это мамина квартира!
— Квартира мамина. Ламинат мой.
Она стояла в подъезде и кричала. Из сорок шестой вышла тётя Валя с пакетом мусора, постояла, посмотрела и сказала:
— Оль, ты потише. Тут люди отдыхают, воскресенье.
— А вы вообще молчите!
Тётя Валя пожала плечами и пошла вниз. Артём взял Олю за локоть и сказал: пойдём, ну пойдём. Мне не было сладко. Мне было мерзко и хотелось домой, а дома уже, считай, не было.
Тамара Ивановна позвонила один раз. Сказала Косте: «Вы мне это ещё вспомните». Он ответил: «Мы это и не забудем». Почти год они после этого не разговаривали.
Ключи мы отдали пятнадцатого декабря, через её почтовый ящик. Перед этим я обошла квартиру и сняла каждую комнату от порога. Дома вечером я поставила эти фотографии рядом с ноябрьскими прошлого года, теми, что снимала в первый день, когда мы только вошли. Одинаковые. Один в один. Голые стены, серый пол, лампочка на проводе. Как будто год кто-то вырезал ножницами.
Дальше было восемь месяцев, о которых я вспоминать не люблю. Мы сняли однушку на Ленинградском, двадцать две тысячи плюс коммуналка, с диваном, который скрипел как трактор. Наши доски и разобранная кухня лежали у Костиного товарища в гараже, под старым покрывалом.
Костя пошёл на вторую работу: по субботам ставил натяжные потолки с Серёгой. Уходил в семь, приходил в десять. Я взяла заказов столько, сколько влезало в чужую духовку, которая грела с одного бока. В конце декабря я запорола на ней два бисквита подряд. Пришлось звонить женщине и возвращать предоплату, две тысячи восемьсот, за три дня до Нового года.
— Вы же профессионал, — сказала она в трубку. — Как так-то?
Я извинилась и положила трубку. Профессионал у меня тогда пёк в чужой духовке, где термометр врал на тридцать градусов.
В феврале я сорвалась. Шестьдесят капкейков к утру, крем свернулся, потому что кухня холодная. Я села на пол между плитой и холодильником и ревела минут сорок. Костя приехал, сел рядом на пол в рабочей куртке.
— Может, я к матери схожу? — сказал он. — Помирюсь. Она нам хоть на первый взнос даст.
— Не даст.
— Ну может…
— Кость. Она Оле копит. Иди спать, мне ещё крем заводить.
Он не пошёл спать. Он сидел на полу, пока я взбивала, и держал миску, потому что она ездила по столу.
В апреле мы чуть не разошлись. Не из-за квартиры: Костя дал Серёге взаймы сорок тысяч и сказал мне об этом через неделю.
— Ты у меня спросил?
— Мариш, он отдаст. Он мне на потолках половину заработка отдаёт.
— Мы на первый взнос собираем. Я себе колготки штопаю.
Три дня мы не разговаривали в одной комнате площадью восемнадцать метров. Серёга отдал в июне тридцать пять. Пять тысяч он не отдал до сих пор, и мы про это не говорим.
Копили мы жёстко: моё — на первый взнос, его — на жизнь. Я за эти месяцы купила себе одну вещь — ботинки за четыре восемьсот, на распродаже, потому что старые протекли насквозь.
К августу набралось девятьсот пятьдесят. Хватило на первый взнос за однушку на Тутаевском: тридцать восемь метров, третий этаж, окна во двор. Ремонт мы туда привезли из гаража. Кухня встала почти вся, ламинат лёг с остатком в четыре доски. Столешницу Костя укоротил на семьдесят сантиметров и опустил на мои восемьдесят восемь.
Живём мы так себе, если честно. Платёж сорок одна двести двадцать восьмого числа, и двадцать пятого я всегда нервная. Спим до сих пор на матрасе, кровать в списке на весну. Вечерами почти не разговариваем, оба вырубаемся к десяти.
Свекровь пришла в декабре. Через год и месяц после того воскресенья. Адрес взяла у Кости, он не стал скрывать. Стояла на пороге с пакетом мандаринов. Разулась, прошла на кухню. И остановилась.
Провела ладонью по столешнице.
— Это она? Та самая?
— Та самая, — сказала я. — Только короче на семьдесят сантиметров.
Она подняла глаза. Там висела наша люстра, пять плафонов.
— И люстра ваша.
— Наша.
— Красиво стоит.
Она села. Помолчала. Потом сказала, что у Оли всё встало: свадьбу перенесли, уже на вторую весну, в квартире голые стены и старый унитаз, Артём говорит, что жить там пока нельзя, а денег на ремонт нет ни у кого.
— Кость. Ну ты бы хоть кухню им собрал. У тебя же руки.
Костя посмотрел на меня. Я сказала ровно, без всякого удовольствия в голосе, я его специально из голоса вынимала:
— Тамара Ивановна, у нас платёж двадцать восьмого. По выходным Костя на потолках. Я могу сделать Оле свадебный торт. По прайсу, с предоплатой пятьдесят процентов, как всем.
— Как чужим, значит.
— Как всем.
Она долго застёгивала пальто в коридоре. Уже у двери обернулась.
— Я думала, вы отойдёте.
— Мы отошли, — сказала я.
Она ушла. Мандарины оставила.
Я про эту историю думала весь прошлый год и вот к чему пришла. Люди не врут, когда говорят «квартира ваша, живите». В ту минуту они правда так думают. Просто у слова «ваша» в их голове стоит приписка мелким шрифтом: пока мне удобно. И приписку эту вам никто не покажет, её видно только через год.
Тамара Ивановна не считает себя плохой матерью. Она любит сына. Только её любовь всегда доставалась ему в виде задачи: справишься, ты же сильный. А Оле — в виде подарка. У неё это не жестокость. У неё это справедливость: кто крепче, тот и потерпит.
Я не перестала верить людям. Я перестала вкладывать деньги в слова. И ещё поняла одну вещь: забрать своё — это не месть. Месть — это ободрать обои. А снять ламинат, за который ты платила из зарплаты кондитера, и увезти его в свою квартиру — это просто арифметика.
А у вас было такое: вложились в чужие метры под честное слово родни? Чем закончилось — оформили или до сих пор «потом»?
— Поручителем будешь ты! Это просто формальность! — заявила золовка, протягивая мужу документы на ипотеку.