Расчётный лист лежал на столе под солонкой.
Костя поднял его к лампе и присвистнул.
– Галь. Это что, всё нам?
– Это премия. За летний проект. Сто восемьдесят.
Он сел напротив и стал разглядывать бумажку так, будто там было написано что-то ещё, кроме цифры.
Летом наш склад переезжал в новый корпус. Переезд вела я: три тысячи паллет, две ночные смены в неделю, июль и август без единого выходного.
В сентябре директор вызывал по одному, жал руку и каждому говорил что-нибудь своё. Мне он сказал: «Галина Сергеевна, вы нас вытащили». Я шла до раздевалки и считала в уме, сколько это ночных смен.
– Заслужила, – сказал Костя дома и накрыл мою руку своей.
Потом он ещё минут двадцать ходил по кухне и прикидывал вслух. Забор бы поменять, у нас третий год сетка на честном слове. Или котёл. Или на море съездить в мае, пока не сезон и дёшево.
Я слушала и кивала. Спорить мне в тот вечер не хотелось – я вторую неделю досыпала за всё лето.
Этого «заслужила» хватило до среды.
В среду во двор въехало такси, и из него вышла Алла с папкой под мышкой. Такси осталось стоять у ворот со включённым счётчиком.
Она прошла в дом не разуваясь, оглядела кухню и сказала, что у нас, как всегда, чисто. У Аллы всё, что она говорит про мой дом, звучит как диагноз.
Алла – сестра Кости. В марте она развелась, съехала от мужа на съёмную однушку и с тех пор искала себя. Работать ей мешало то давление, то настроение, то принцип.
Она села за стол, не сняв плаща, и выложила распечатку.
– Кисловодск. Восемнадцать дней, заезд шестого октября. Всё уже забронировано.
– Поздравляю, – сказала я.
– Галь, ну не строй ты. Девяносто две тысячи. Бронь держат до пятницы, потом снимают.
Я взяла листок. Санаторий, полулюкс, лечение, четырёхразовое питание, минеральные ванны.
– За такие деньги? – спросила я. – Я летом по две ночи в неделю на складе стояла. Вот ровно за такие деньги.
– Так у вас же премия.
Я посмотрела на Костю. Костя очень внимательно разглядывал скатерть.
– Откуда ты вообще знаешь про премию?
– Мама сказала. Он ей во вторник звонил, хвастался.
Вот так у нас в семье и работает связь. Быстрее любого интернета.
Алла отодвинула чашку и стала объяснять. Что после развода она как выжатая тряпка. Что давление скачет, что спина, что в поликлинике ей сказали про нервы и посоветовали именно грязи. Что она полтора месяца выбирала и нашла самый скромный вариант, могла бы и подороже.
– Мне восстановиться надо, – сказала она. – Ты же не понимаешь, каково это, когда жизнь развалилась.
– Не понимаю.
– Ну вот. И я не прошу подарить. Я прошу помочь. Мы же семья.
Костя кивал. Он всегда кивает, когда при нём произносят слово «семья», – это у него как рефлекс.
– За дорогу я сама, – добавила Алла. – Я на поезде, в плацкарте.
– Спасибо и на том.
Иронии она не услышала. Она её вообще редко слышит.
Я подвинула распечатку обратно через весь стол.
– Алла. Бронь снимут в пятницу. Ничего страшного не случится. Бронируют обычно на свои.
Она даже не сразу поняла.
– Ты серьёзно?
– Совершенно. Я на это денег не давала и не дам.
– Костя!
Костя поднял на неё глаза и развёл руками. Не «нет» и не «да». Развёл руками.
Алла молча сложила папку, встала и застегнула плащ.
– Ну спасибо, родная.
Такси уехало. Счётчик там, я думаю, накрутил прилично.
Вечером муж мыл посуду и не оборачивался.
– Ты её просто не любишь, – сказал он в раковину. – Никогда не любила.
– Я её двадцать лет кормлю на все праздники и твою мать по врачам вожу. Этого мало?
– Это другое.
– Конечно, другое.
Он закрыл воду и очень аккуратно повесил полотенце на крючок.
– Ты подумай до пятницы. Она же не чужая.
***
Два дня он давил меня по капле. Он не кричит, никогда. Он вздыхает и заходит с другой стороны.
– У нас всё общее, Галь. Всегда общее было.
– Было.
– А когда твоей матери крышу перекрывали, из чьих брали?
Тут крыть было нечем. Три года назад мы залезли в общие деньги на мамину крышу, и я тогда сама сказала: у нас же не твоё и не моё. И курсы мои оттуда же оплачены. И зубы.
Я ведь правда так думала. Вот в чём вся беда.
– Значит, когда тебе надо – общее, – сказал он. – А когда сестре – твоё?
– Сестре твоей надо не на лекарство, а на полулюкс.
– Жестокая ты стала.
– Уставшая я стала.
– Она мне сестра, Галь. У меня, кроме неё и матери, вообще никого.
– А я тебе кто?
Он ответил не сразу. Вот эта пауза мне и запомнилась – лучше всех его слов.
В пятницу Алла написала в семейный чат. Не мне – в общий, где мама, мы и двоюродная Оксана из Пензы. Сообщила, что санаторий пошёл ей навстречу и держит место ещё две недели. И добавила, что бывают люди, для которых родня – это статья расходов. Оксана поставила сердечко. Свекровь написала «держись, доченька».
Я не ответила ничего. Вышла из чата и вернулась через минуту, потому что там же и про дни рождения пишут.
В понедельник Алла приехала ко мне на работу.
Обеденный перерыв, я вышла к автомату за кофе, а она стоит у турникета в своём плаще и держит телефон экраном ко мне.
– Смотри, чтобы ты не думала, что я выдумываю. Вот бронь. Вот сроки. Вот сумма.
– У меня перерыв двадцать минут.
– Мне хватит десяти.
Говорила она негромко, но так, чтобы слышали все, кто шёл мимо. Что она никогда никого ни о чём не просила. Что в их семье было принято помогать друг другу и мать поднимала двоих одна. Что Костя вырос нормальным человеком, а вот некоторые.
Мимо прошли две девочки из бухгалтерии и обернулись.
– Ты закончила? – спросила я.
– Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?
– Понимаю. Со стороны это выглядит так: взрослая женщина стоит на чужой проходной и требует чужие деньги.
Она ушла не попрощавшись.
В тот же вечер позвонила свекровь. Не Косте – мне.
– Галечка, ты уж не сердись на неё. Она сама не своя.
– Нина Павловна, я не сержусь.
– Так ты дашь?
Вот и весь разговор. Три минуты вежливости и один вопрос, ради которого и звонили.
Во вторник я, как всегда, повезла свекровь в поликлинику. Нина Павловна села вперёд, поправила платок и завела своё.
– Аллочка после развода как пустая ходит. Ей бы подлечиться, она же вся на нервах.
– Нина Павловна, а работу она искать не пробовала?
– Она не может сейчас. Ты уж помоги, у тебя же есть.
Я молчала до самого светофора.
– А Костик-то мой на маршрутке теперь мотается, бензин бережёт, – сказала она уже у поликлиники. – Хозяйственный он у меня.
Потом мы отсидели очередь к терапевту, потом зашли в аптеку, я взяла ей три упаковки и капли, и она сказала «спасибо, доченька» тем самым голосом, каким говорят «поставь на полку».
Вожу её по врачам десять лет одна я. Костя работает, Алла не может. Ну и ладно.
Люська всё про проходную уже знала – она курила у окна и видела нас сверху. Люська у нас человек прямой, всю жизнь в снабжении, её на кривой не объедешь.
– Открой отдельный счёт, переведи туда всё и скажи ему в лоб: это мои. Взрослые люди так и делают.
– Могла бы.
– Так открой. В чём проблема-то? У него самого-то отложено что-нибудь?
– Нет у него ничего, – сказала я.
И соврала. Жёлтую коробку из-под шуруповёрта я нашла ещё в апреле, когда лезла под верстак за удлинителем. Внутри лежали пачки, перетянутые аптечной резинкой. Я положила её на место и мужу не сказала ни слова.
Счёт я не открыла.
И не потому, что боялась. Мне просто не нужен был честный разговор с человеком, который в глаза называет эти деньги нашими, а за глаза уже расписал их сестре. Мне нужно было другое. Мне нужно было, чтобы им обоим стало так же противно, как было мне.
В четверг вечером Костя сел напротив меня и сложил руки, как на планёрке.
– Галь, ну сколько можно. Переведи ей завтра утром, и закончим тему.
– Не переведу. Денег нет.
– В каком смысле нет?
– В понедельник я закрыла кредит за машину. Досрочно, весь остаток. Всё туда и ушло. Оттуда обратно уже не вынешь.
Он смотрел на меня секунд пять. Я выдержала. За двадцать два года я научилась делать спокойное лицо не хуже него.
– Ты не могла со мной посоветоваться?
– А ты со мной советовался, когда матери про премию звонил?
– Тогда возьмём кредит, – сказал он. – Небольшой, на полгода. Я сам платить буду.
– Из чего ты будешь платить? Из общего?
Он не ответил. Взял телефон и вышел в коридор. Я слышала, как он объясняет Алле и как два раза сказал «ну а что я сделаю».
Вернулся, положил телефон экраном вниз.
– Она просит показать справку из банка. Говорит, две минуты.
– Передай, что справок я показывать не буду. Ни ей, ни тебе.
***
В воскресенье мы поехали к свекрови на обед. Я знала, зачем зовут, и всё равно поехала. Не хотелось давать им повод сказать, что я прячусь.
В машине он попросил только одного:
– Ты там не заводись, ладно? Мать старая.
– Я вообще молчать буду.
– Вот и хорошо.
Стол накрыли как на праздник: холодец, курица, пирог с капустой. Алла сидела уже там, в новой кофте.
Дождались второго и начали.
– Оплата до пятницы, – сказала Алла. – Дальше снимают окончательно, там очередь на этот заезд.
– Значит, снимут, – сказала я.
– Я им уже сказала, что платить будет невестка. Мне теперь неудобно звонить и отказываться.
– Неудобно, – согласилась я.
– Галь, покажи справку. Из приложения, прямо сейчас. Две минуты, и я отстану навсегда.
– Не покажу.
– Значит, врёшь.
– Значит, вру.
Нина Павловна положила вилку.
– Галя, ну что тебе, жалко? Родному человеку.
– Жалко, – сказала я.
Вот тут Алла и завелась по-настоящему. Она встала, отодвинула стул и заговорила на всю кухню. Что я всегда была сухая. Что я всю жизнь считаю копейки и мужа приучила считать. Что у меня в доме даже конфеты в вазочке пересчитаны. Что Костя с его характером ещё намучается, и хорошо, что детей нет, а то бы и детей выстроила по счётчику.
– Ты хоть раз кому-нибудь просто так дала? – спросила она, глядя на меня сверху вниз. – Без счёта, без записи?
– Позапрошлой осенью. Очки и зимнее пальто, – сказала я и посмотрела на свекровь.
Нина Павловна поднялась и понесла салатник к холодильнику.
– Ну зачем ты так, Аллочка, – сказала она уже от дверей, не оборачиваясь. И больше ничего не добавила.
Костя произнёс «Алл, ну хватит» – ровно один раз, вполголоса, и снова замолчал.
А она добавила:
– Он в прошлом году нашёл, и сейчас найдёт. И адвоката мне оплатил, и за съём за три месяца заплатил. Что, не знала?
В кухне стало тихо. Курица остывала.
Я повернулась к мужу.
– Костя. Ты в прошлом году сказал, что менял сцепление.
Он молчал.
– Я спрашиваю. Ты менял сцепление?
– Я из своих брал, – сказал он наконец.
– Из каких своих? У нас же всё общее, ты мне это третий день объясняешь.
– Галь, не при матери.
– Нет, давай именно при матери. Мне интересно, где у нас проходит граница общего.
Он опустил глаза. Нина Павловна вдруг заторопилась убирать тарелки и сказала, что пирог остыл и надо подогреть. Алла стояла посреди кухни и уже поняла, что сказала лишнее, но такие вещи обратно не заталкиваются.
Я взяла сумку.
– Спасибо за обед. Всё очень вкусно, правда.
И у двери обернулась и сказала спокойно, чтобы слышали все трое:
– Денег у меня нет, и справку я не покажу. А если так нужно на санаторий – спроси у брата ещё раз, Алла. Он у нас находчивый.
– И спрошу, – сказала она мне в спину.
Нина Павловна догнала меня в коридоре и подала куртку.
– Галечка, ты на неё не обижайся.
– Я не обижаюсь.
– И на Костю не обижайся.
– А вот на Костю обижаюсь.
Домой я пошла пешком. Сорок минут, через мост, в осенней куртке не по погоде. Костя ехал следом и один раз посигналил, что-то говорил из опущенного окна. Я не обернулась и шаг не сбавила.
Дома он попробовал начать с порога.
– Я тогда не хотел тебя расстраивать. У неё был суд, ей адвокат был нужен.
– Ты полгода на маршрутке ездил и говорил мне про бензин.
– Галя.
– Иди ужинай.
Ночью он выходил на кухню пить воду и с кем-то шёпотом говорил по телефону в коридоре. С кем – я не спрашивала.
***
В среду Костя пришёл с работы, сел на табурет в прихожей и не стал разуваться.
– Дай в долг. Я тебе с декабрьской верну, у нас тринадцатая будет.
– Тринадцатую у вас отменили в прошлом году.
– Значит, с отпускных отдам.
– Нет, Костя.
– Ты меня перед сестрой голым оставила.
– Ты сам разделся.
В четверг она приехала сама. Без такси, на автобусе, с пакетом.
Костя ещё не вернулся с работы. Алла прошла на кухню, села и заговорила так, будто воскресенья не было вовсе. Про погоду. Про то, что в Кисловодске в октябре ещё тепло и можно гулять без пальто. Про то, что грязи хорошо помогают спине, ей женщина в очереди рассказывала.
Я поставила чайник и слушала.
Она достала из пакета банку варенья и поставила на стол. Абрикосовое, мамино. Мировая, значит.
– Ты, наверное, думаешь, что я как сыр в масле, – сказала она. – А я в той однушке зимой в двух кофтах сижу, там окна с улицы дуют.
– Сочувствую.
– Вот и посочувствуй по-человечески, а не словами.
Я разлила чай по кружкам и села напротив.
– Галь, – сказала она между делом. – У тебя купальник есть? Дай на восемнадцать дней, там же бассейн. А то покупать сейчас не с чего.
Купальник.
Я выключила газ и повернулась к ней.
– Купальника не дам, – сказала я. – А деньги возьми в гараже.
– Что?
– В гараже, под верстаком. Жёлтая коробка из-под шуруповёрта. Он копит два года. Иди и возьми, тебе же обещали.
***
Хлопнула калитка. Костя стоял в дверях с пакетом хлеба и смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за двадцать два года.
– Галя.
Алла была уже во дворе.
Свет в гараже загорелся через минуту. Я закрыла форточку, потом открыла обратно, потому что через закрытую было плохо слышно.
– Ты мне обещал! – кричала Алла. – Ты сам говорил: встанешь на ноги – помогу!
– Я тебе уже помогал! Где они, Алла? Куда ты их дела?
– Это были копейки!
– Копейки?! Я полгода на маршрутке ездил, чтобы эти копейки собрать! Я себе куртку зимнюю не купил!
– А ты мне брат или кто?
– А ты мне сестра или касса?
– Мама знает, что ты копишь?
– Теперь уже знает. Теперь вся улица знает!
– Она тебя настроила!
– Она меня настроила? Она про эту коробку молчала и молчала бы дальше, а ты за две недели всю семью на уши поставила!
Потом что-то упало железное, кажется, ведро. Потом Алла вышла из гаража с пустыми руками и пошла к воротам, на ходу набирая номер. Костя догнал её у калитки, и они кричали друг на друга уже на улице, при соседях, при собаке из четвёртого дома, которая тоже включилась и лаяла до самого конца.
Соседка Тамара вышла на крыльцо в халате и стояла, скрестив руки. Смотрела и слушала. Завтра будет знать вся улица.
Я налила себе чаю и села к окну.
Такси увезло Аллу в половине одиннадцатого. Во дворе стало тихо, только фонарь щёлкал над воротами. Я стояла с остывшей кружкой и вдруг заметила, что плечи у меня опущены, – первый раз с июля. Их деньги. Их обещания. Их скандал. Не мой.
Костя вошёл в дом не разуваясь. На улице начался дождь, и с него текло на половик.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю, – сказала я. – Я сказала правду. Ты же у нас за общее.
– Это были мои деньги.
– Вот именно.
Он ушёл в комнату и до утра больше ничего не сказал. А я спала как убитая, впервые за всю осень.
Утром он попробовал зайти с другой стороны.
– Ты могла сказать мне. Просто мне, вдвоём. Зачем при ней?
– А матери про премию ты зачем сказал?
Он поставил кружку в раковину и уехал на работу. На машине.
***
В пятницу бронь сняли. В санаторий Алла не поехала.
Тамара через забор ещё неделю спрашивала, помирились ли они. Я отвечала, что не знаю, и это была чистая правда.
Прошёл месяц. Она не звонит Косте, не поздравила его с днём рождения, а меня в мессенджере заблокировала – я узнала об этом случайно, когда искала старый рецепт. Оксана из Пензы написала мне лично, что всё понимает, но осадочек остался у всех.
Жёлтой коробки под верстаком больше нет. Где она теперь, я не спрашиваю, а он не говорит. На воротах гаража с той недели висит новый замок, и ключ он носит с собой.
Ужинаем мы молча, разговариваем ровно и по делу: хлеб купить, счётчики передать, за окно рассчитаться.
Свекровь по-прежнему звонит по вторникам в восемь утра. Я по-прежнему везу её в поликлинику и захожу с ней в аптеку. Про Аллу она со мной не говорит, про деньги тоже, и за всю эту историю ей не было ничего и не будет.
В декабре Нине Павловне семьдесят. Стол накроют один, и сядем мы за него все.
– Деньги наживёшь, а брата с сестрой не наживёшь, – сказала мне Люська в курилке.
– Может, и так, – ответила я. – Только сестру ему подбирала не я.
Иногда мне кажется, что про гараж я всё-таки перешла черту.
Хватило бы простого «нет» – или без гаража тут было уже не обойтись?
А я в субботу купила себе купальник. Синий, дорогой, совсем не по погоде.
Меня поставили перед фактом за семейным ужином. Но дальше разговор пошёл уже не по их правилам.