Надя ещё не сняла куртку, когда услышала из комнаты голос мужа — тот особый, виноватый, каким Гена разговаривал только в двух случаях: когда разбивал что-то дорогое и когда звонила его мать. Она поставила у стены кофр с дроном, аккуратно, потому что аппарат стоил больше, чем вся мебель в прихожей. Куртка полетела на крючок. Гена вышел, держа телефон на отлёте, будто тот кусался.
— Надюш, тут такое дело…
— Тут всегда такое дело, — сказала Надя. — Говори быстро, у меня в голове ещё двенадцать километров теплотрассы.
— Мама зовёт в субботу. Знакомиться.
— С кем? — Надя выпрямилась. — Она собаку завела?
— Денис. Её… муж.
Надя молча взяла свой телефон, прошла в спальню, открыла шкаф и сунула аппарат под стопку махровых полотенец, на самое дно. Потом закрыла дверцу и вернулась в коридор, отряхивая ладони, как после грязной работы.
— Ты чего? — Гена смотрел на неё, как на человека, который прячет улики.
— Через семь минут она начнёт звонить мне. Потому что тебя она уже уговорила, а меня нужно дожать. Я не хочу слышать её голос, пока не поем.
— Она не будет звонить.
— Спорим на твою зарплату, — Надя пошла мыть руки. — Муж, Гена. Это слово вообще что-нибудь значит? Или так, погремушка?
— Она сказала — расписались.
— Расписались, — повторила Надя. — В феврале был Валера, в котором она души не чаяла. В августе появился какой-то Аркадий с гитарой. Сейчас декабрь и Денис. У твоей матери график плотнее, чем у нашего диспетчера.
— Не начинай.
— Я вошла в квартиру, хотела супа, а получила зятя. То есть отчима. Или кто он тебе, Гена? Как называется мужчина, который на восемь лет старше тебя и спит в комнате, где ты уроки делал?
Гена молчал, тёр большим пальцем экран телефона. Из шкафа глухо, как из-под земли, задребезжало — полотенца звук не удержали. Надя посмотрела на мужа с холодным торжеством и включила воду посильнее.
— Семь минут не прошло, — сказала она. — Четыре с половиной.
***
С Олей они встретились на следующий день в маленькой кофейне возле ветклиники, где та работала. Оля пришла в халате, на халате были следы гипса, а в кармане — крошечный титановый протез, похожий на игрушечную ногу от робота.
— Таксе делаю, — объяснила Оля, выкладывая железку на стол. — Задняя левая. Он теперь будет бегать быстрее меня. Ну, рассказывай, что у тебя за лицо человека, которого укусили за принципы.
— Скажи мне честно, — Надя села, не снимая шарфа. — Как ты относишься к тому, что женщина в шестьдесят выходит замуж?
— Отлично отношусь, — Оля даже не задумалась. — Жизнь не стоит на месте, Надь. Шестьдесят — это не приговор, это возраст, когда наконец знаешь, чего хочешь. Я вообще считаю, что это красиво.
— Красиво, — Надя усмехнулась. — А если это третий за год?
Оля медленно отставила чашку.
— В смысле — третий?
— В прямом. Считаем вслух. Пока Гена был холостой, мать держала его при себе, как ручную кладь. Проверяла, во сколько пришёл, кто звонил, чем пахнет куртка. Он женился на мне — и в тот же месяц у неё случилось прозрение. Она объявила, что жизнь только начинается и что она заслужила своё счастье.
— Ну… в общем-то заслужила.
— Заслужила, — согласилась Надя. — Первый был Валера, водитель автовышки. Он прожил у неё четыре месяца и уехал, прихватив её стиральную машину. Она сказала — не в вещах счастье.
— Так, — Оля подалась вперёд.
— Второй, Аркадий, играл в переходе и рассказывал ей про свою тонкую натуру. Тонкая натура сожрала её пенсию за три месяца и заняла денег у соседей от её имени. Она сказала — зато душа пела.
— Ужас.
— Теперь Денис. Про Дениса я знаю ровно одно: он «серьёзный человек в костюме». Это цитата. Она произносит её так, будто костюм — это диагноз, только хороший.
Оля откинулась на стуле, повертела в пальцах титановый протез.
— Слушай, а ведь я тебе скажу непопулярную вещь. Твоя свекровь до пятидесяти пяти тащила на себе сына, работу и, судя по всему, ещё половину подъезда. Ей было некогда быть женщиной. Она недобрала своего — любви, глупостей, цветов, вот этого всего. И теперь наверстывает. Жадно, как человек, который сутки не ел.
— Я это понимаю, — Надя постучала ногтем по столу. — Умом понимаю. И даже сочувствую. Но, Оль, ты пойми: она наверстывает — а мусор потом выносим мы. Она в мужчинах разбирается примерно как я в балете.
— Что, совсем никак?
— Я умею отличать балет от бокса, но на этом всё, — Надя мрачно кивнула. — Она выбирает мужчин, как выбирают арбуз в декабре. Постучала, послушала — и в дом.
— Может, этот нормальный?
— Оль, — Надя посмотрела на подругу тяжело. — За мою жизнь мне ни разу нормальный человек не приходил через мою свекровь. Ни разу.
Часть вторая
Вечером Гена сидел на полу в комнате и ковырялся в разобранной руке. Рука была силиконовая, тёплая на вид, с трубками внутри, — от учебного манекена, на котором студенты-медики учились ставить катетеры. Манекен по документам назывался «пациент модели три», а Гена звал его Толиком.
— У Толика вена лопнула, — сказал он, не поднимая головы. — Третий курс постарался.
— У твоей матери тоже что-то лопнуло, — Надя села на диван напротив. — Только не вена, а тормоза. Гена, поговори с ней.
— Я говорил.
— Говори ещё.
— Надь, — он отложил отвёртку. — Я ей сказал всё, что можно сказать сыну матери и не быть при этом свиньёй. Что она взрослая, что её обманывают, что нельзя за полгода трижды влюбляться до потери документов. Знаешь, что она ответила?
— Ну?
— «У тебя, Геночка, есть жена, вот и живи со своей женой. А у меня своя жизнь.» И трубку положила. Как отрезала.
— Отлично, — Надя хлопнула ладонями по коленям. — Просто прекрасно. Своя жизнь. Я, знаешь, даже не против её своей жизни. Пусть выходит замуж хоть каждый вторник, пусть на воздушном шаре летает, пусть заведёт себе троих сразу и назовёт это ансамблем.
— Но?
— Но чтобы это ни одним боком не задело нас. Ни одним, Гена. Ни рублём, ни квадратным метром, ни нервом.
Гена поморщился и снова взялся за отвёртку.
— Ты нагнетаешь.
— Я нагнетаю? — Надя наклонилась вперёд. — Слушай меня внимательно и запоминай, как инструкцию по технике безопасности. Из квартиры матери ты не выписываешься. Свою долю ты ей не отдаёшь, не даришь, не переоформляешь, не «на время», не «чтобы ей было спокойнее», не «чтобы соцзащита не придиралась». Никаких доверенностей. Никаких подписей у нотариуса, даже если она будет плакать, а плакать она умеет громко.
— Она моя мать.
— Она мать, у которой в доме за год пожили два постороних мужика, и один из них вынес стиральную машину, — отчеканила Надя. — Представь, что придёт третий, поумнее. Он не машинку унесёт. Он унесёт стены.
Гена долго молчал, крутил в пальцах силиконовый палец Толика.
— Я не буду ничего переоформлять, — сказал он наконец. — Но и войну с ней устраивать не буду. Она успокоится.
— Она не успокоится, Гена. Она разогналась.
***
В субботу они всё-таки пошли. Надя надела серое, простое, без единой лишней детали, и всю дорогу молчала, как человек, который идёт не в гости, а на разбор аварии.
Дверь открыла свекровь, Лариса Петровна, — с новой стрижкой, в бусах, помолодевшая лет на восемь и оттого особенно раздражающая.
— Ну наконец-то! — пропела она. — Дети! Проходите, знакомьтесь. Денис Игоревич.
Из комнаты вышел мужчина. Костюм действительно был. Крепкий, гладко выбритый, с той спокойной, хозяйской повадкой, которая у одних людей означает достоинство, а у других — что они уже посчитали, сколько тут стоит мебель.
— Денис, — сказал он и подал Наде руку первой, раньше, чем Гене. — Наслышан.
— Взаимно, — Надя пожала руку коротко. — Правда, я наслышана только про костюм.
— Надя! — свекровь всплеснула ладонями. — Она у нас шутница.
— Это хорошо, — Денис улыбнулся ровно, как по линейке. — Люблю, когда у людей есть характер. С характером проще договариваться.
— Договариваться о чём? — спросила Надя.
— Обо всём, — сказал он.
За столом Лариса Петровна рассказывала, какой Денис основательный, как он сам предложил расписаться, не тянул, не мялся, как это теперь редко бывает. Гена ел молча. Денис расспрашивал Надю про работу — вежливо, подробно, слишком подробно.
— Значит, беспилотники, — говорил он. — Тепловизионная съёмка. Ищете, где труба греет землю вместо дома.
— Ищем, где чужое тепло уходит в никуда, — сказала Надя. — Работа простая: летаешь и видишь, что от людей скрыто.
— Полезное умение, — Денис отпил из бокала. — Иногда даже опасное.
— Для кого?
— Для тех, у кого утечка.
Лариса Петровна засмеялась и стала накладывать салат. Надя посмотрела на мужа. Гена смотрел в тарелку.
Часть третья
Через четыре дня, в среду, Надя вернулась с площадки, стянула перчатки и увидела в стеклянном коридоре офиса знакомую спину в костюме. Спина обернулась. Это был Денис.
— Здравствуйте, Надежда, — сказал он с той же ровной улыбкой. — Тесен мир.
— Вы заблудились? — спросила Надя.
— Я работаю. С понедельника руковожу отделом аэромониторинга. Вашим отделом.
Надя стояла с кофром в руке, и кофр вдруг стал очень тяжёлым.
— Совпадение, — сказала она.
— Совпадение, — согласился Денис. — Приятное.
***
— Приятное совпадение, — повторила Оля тем же вечером, гоняя вилкой оливку по тарелке. — Надь, а он вообще знал, где ты работаешь?
— Он знал всё. Он за столом полчаса вытягивал из меня, чем я занимаюсь, кто у нас директор, какие объекты. А я, дура, отвечала, потому что была уверена, что это светская пытка, а не собеседование.
— Может, он правда просто нашёл вакансию?
— Оль, в городе три конторы, которые занимаются промышленной аэросъёмкой. Он выбрал ту, где невестка его жены. Это не совпадение, это прицел.
Оля отложила вилку.
— Ладно. Смотри трезво. Он тебя не трогает?
— Пока нет.
— Значит, не трогает — и хорошо. Работай, здоровайся, не хами, дистанцию держи железную. — Оля помолчала. — И параллельно ищи запасной аэродром.
— Какой ещё аэродром?
— Такой, чтобы если что — сорваться и улететь без сожалений. Обнови резюме, позвони знакомым, узнай, кто набирает операторов. Надь, я тебе как человек, который в клинике два года работал с родным дядей, говорю: нет ничего хуже, чем работать с роднёй. Ничего. Ты не сможешь ему нормально возразить, потому что он вечером будет сидеть за столом твоей свекрови. А он будет этим пользоваться, потому что человек всегда пользуется тем, что дают.
— Он мне не родня.
— Формально — сожитель матери твоего мужа. По ощущениям — родня. По последствиям — тем более.
***
На следующий день Денис вызвал её к себе. Кабинет ещё пах ремонтом предшественника, на стене висела карта города с разноцветными булавками.
— Садитесь, Надежда. Я коротко. Я в этом отделе человек новый, и мне нужны опоры. Люди, за которых я спокоен. — Он сложил пальцы домиком. — Я решил взять вас под свою опеку.
— Не надо, — сказала Надя.
— Простите?
— Не надо опеки. Никакой. Я работаю здесь четвёртый год, у меня допуск, налёт и ни одного замечания. Я работала до вас и буду работать после вас. Мне не нужен покровитель, мне нужны полётные задания и вовремя выданные аккумуляторы.
Денис откинулся в кресле. Улыбка стала чуть меньше.
— Резко.
— Точно, — поправила Надя. — Резко — это когда я скажу что-нибудь про арбузы в декабре. А пока это просто точно.
— Про арбузы не понял.
— И не надо.
***
Дома она рассказала всё Гене — от и до, не смягчая. Гена слушал, потом взял телефон и набрал мать. Он включил громкую связь, и Надя сидела рядом, обхватив кружку двумя руками.
— Мам. Что за фокусы?
— Здравствуй, сынок. Какие фокусы?
— Твой Денис устроился начальником к моей жене. Ты знала?
— Ну а как же, — спокойно ответила Лариса Петровна. — Я и подсказала. Я же помню, где Наденька работает.
— Зачем?!
— Как это зачем? Чтобы твоя жена была под колпаком, — сказала свекровь так буднично, будто речь шла о зонтике. — Мало ли что у неё на уме. Целыми днями летает, ездит, командировки. А теперь рядом свой человек. И мне спокойнее, и тебе.
Гена уставился на телефон.
— Мам, а есть повод? — спросил он тихо.
— Повод, Геночка, всегда есть, — усмехнулась она. — У всех есть. Но теперь ты не беспокойся. Теперь всё под присмотром.
Гудки. Надя медленно поставила кружку.
— Что это было? — спросила она.
— Не знаю, — сказал Гена. — Или она знает что-то, чего не знаю я. Или ей просто нравится, когда все дёргаются.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, — Гена потёр шею, — что она играет. Она всю жизнь играет. Ей нравится держать нитки.
Он помолчал и добавил — и вот это Надя ему потом припомнит не раз:
— Слушай, ну расслабься. Мать в курсе, что он там работает. Значит, он у неё на виду. Ты вообще-то под защитой.
— Под защитой, — повторила Надя. — Гена, ты сейчас сказал самую страшную фразу этой недели.
Часть четвёртая
Защита проявилась через восемь дней.
— Надежда, зайдите. — Денис стоял в дверях кабинета, приветливый, домашний. На столе уже стояли две чашки и коробка конфет с бантом. — Давайте по-родственному. Чаю?
— Спасибо, нет.
— Почему?
— Потому что мы не родственники, — сказала Надя, оставаясь в дверях. — Вы сожитель матери моего мужа. Это не родство, это география. И смешивать это с работой я не собираюсь.
Улыбка сползла с его лица, как штукатурка.
— Вы сейчас очень некрасиво сказали.
— Я сказала ровно то, что есть. Если у вас ко мне вопрос по объекту — я слушаю. Если по конфетам — я на диете.
Она вышла. Спиной чувствовала, как он смотрит.
***
Вечером Надя рассказала мужу и про чашки, и про бант.
— Гена, это ненормально. Начальник зовёт подчинённую пить чай наедине и называет это «по-родственному». Позвони матери. Пусть она поговорит со своим мужчиной. А ты поговори с ней.
— Может, он просто хотел наладить контакт?
— Он налаживал контакт с бантиком, — сказала Надя. — Я тебя прошу один раз. Позвони.
Гена позвонил. Что он говорил — Надя не слышала, он ушёл на лестницу. Вернулся хмурый.
— Она сказала, что я слишком много слушаю жену.
***
Наутро её вызвали снова. На этот раз ни чашек, ни конфет. Денис сидел, положив руки на стол, и смотрел на неё, как смотрят на строку в накладной.
— Пожаловалась мужу, — сказал он без вопросительной интонации.
— Рассказала мужу, — поправила Надя.
— Хорошо. Тогда давай без реверансов, раз ты умная. — Он перешёл на «ты» легко, как через лужу. — Я тут решаю. Захочу — сниму надбавку, и ты будешь получать на треть меньше. Захочу — выпишу премию, и никто слова не скажет. Захочу — найду в твоих полётных листах то, что ищут раз в год и всегда находят. И ты уйдёшь по статье, тихо, без скандала.
— Внятно, — сказала Надя. Она стояла ровно, руки вдоль тела. — Тогда и я без реверансов. Вы хотите, чтобы я стала вашей любовницей?
Денис моргнул. Он явно готовился к другому — к дрожащим губам, к «что вы такое говорите», к торгу.
— Ты… с ума сошла?
— Я уточняю, — сказала Надя ровно. — Вы живёте в квартире моей свекрови. Вы устроились начальником туда, где я работаю, по её наводке. Вы зовёте меня на чай наедине, а получив отказ, на следующий день объясняете, как легко меня уволить. Я не люблю догадки. Я люблю точные данные. Скажите прямо: да или нет. И я подумаю.
Слово «подумаю» упало на стол, как монета. Денис услышал именно его — и расслабился, откинулся, расстегнул пиджак.
— Ну вот, — сказал он почти ласково. — А то характер, характер. Подумай, конечно. Ты красивая женщина, Надя. Умная, дерзкая, ноги, глаза. Негоже, чтобы таким телом пользовался один только Гена. Он-то, честно говоря, никакой. Мямля. Мать его до сорока в подгузнике продержит.
— То есть — да.
— То есть — да, — он развёл руками. — И, знаешь, тут все в выигрыше. Ты — при должности, я — при удовольствии, Лариса — при своём счастье. Она женщина хорошая, но ей шестьдесят, у неё квартира и терпение, а мне тридцать девять и нужны живые эмоции.
— Понятно, — сказала Надя. — Я подумаю.
— Думай до пятницы, — великодушно разрешил Денис. — И, Надюш. Умные женщины думают быстро.
Она вышла, прикрыла дверь, спустилась на пролёт вниз и достала телефон из внутреннего кармана куртки. Красная точка на экране мигала уже двадцать три минуты.
***
К генеральному, Евгению Павловичу, она пришла без записи. Евгений Павлович был человек тяжёлый, немногословный, с руками бывшего монтажника и привычкой говорить только по делу.
— Что у тебя? — спросил он, не отрываясь от бумаг.
— Три минуты вашего времени и одна запись, — сказала Надя. — Без официальных бумаг. Пока.
Она положила телефон на стол и нажала. Евгений Павлович слушал. На словах про «негоже, чтобы таким телом пользовался один только Гена» он поднял голову. На словах «думай до пятницы» встал и подошёл к окну, засунув руки в карманы.
— Копия у тебя есть? — спросил он.
— Есть.
— Кому-нибудь отправляла?
— Пока никому.
— Заявление писать будешь?
— Не хочу, — сказала Надя. — Хочу работать. Мне через четыре дня снимать кровли на комбинате, у меня согласование получено. Мне не нужен скандал. Мне нужно, чтобы его тут не было.
Евгений Павлович вернулся к столу, взял чистый лист и положил перед собой.
— Иди работай, — сказал он.
***
Дениса вызвали через час. Он вошёл уверенно, поправляя манжет.
— Вызывали?
— Садись, — сказал Евгений Павлович и подвинул к нему лист и ручку. — Пиши. По собственному.
— В смысле?
— В прямом. Сегодняшним числом.
— Я работаю три недели! Есть претензии по результатам?
— По результатам претензий нет.
— Тогда объясните!
— Объясняю, — Евгений Павлович сложил руки на столе. — У нас в конторе бывает всякое. Аварии бывают, срывы сроков, битые аппараты. Это я переживу. Но когда руководитель принуждает подчинённую к постельным делам, размахивая надбавкой и полётными листами, — этого у меня не будет. Никогда. Ни разу. Фактов я тебе излагать не стану, доказывать ничего не буду и до трудовой инспекции доводить не хочу — ни ради тебя, ни ради конторы.
Лицо Дениса стало серым.
— Это она, — сказал он.
— Это ты, — ответил Евгений Павлович. — Пиши.
Денис писал. Буквы прыгали. Через сорок минут он вышел из кабинета с коробкой, в которой лежали кружка, и та самая коробка конфет с бантом. Он прошёл через открытый зал отдела и остановился у Надиного стола.
Стол был пуст. Монитор выключен, кресло задвинуто, на подставке — ни кофра, ни перчаток.
— Сбежала, — сказал он вслух, и кто-то из соседнего ряда демонстративно надел наушники.
***
Надя в это время сидела на четвёртом этаже, в том же кабинете, где полтора часа назад слушали запись.
— Отдел без руководителя, — сказал Евгений Павлович. — Предлагаю тебе.
— Мне? — Надя действительно растерялась. — Евгений Павлович, я вам принесла запись не для того, чтобы…
— Стоп, — он поднял ладонь. — Я тебе не за освободившееся кресло платить собираюсь. Кресла у меня и так пустуют, желающих сесть — очередь. Я тебя беру за голову. Ты пришла ко мне не с истерикой, не со сплетней и не с заявлением в полицию, а с фактом и с решением. Ты просчитала, чего хочешь, и назвала это одним предложением. Такие люди у меня отделами и командуют.
— Мне нужно подумать.
— Думай до понедельника, — сказал он. — Только не как он тебе говорил. Спокойно думай.
Часть пятая
Денис приехал к Ларисе Петровне около шести. У двери, на площадке, стояли две сумки и картонная коробка, аккуратно перемотанная скотчем. Дверь открылась раньше, чем он успел достать ключи.
— Лара, ты не поверишь, что сегодня…
Она ударила его по лицу. Коротко, ладонью, без размаха — и от этого получилось особенно унизительно.
— Забирай и уходи, — сказала Лариса Петровна.
— Ты чего? Меня уволили, меня подставили…
— Уходи, — повторила она. — Ключи на тумбочке оставь. Замок завтра сменят.
— Да ты хоть выслушай!
— Я слушала, — сказала она. — Двадцать три минуты. С самого начала и до «умные женщины думают быстро». Мне прислали.
Дверь закрылась. Он ещё стоял, пытался звонить, потом стучал. За дверью было тихо. Соседка сверху вышла на площадку с мусорным ведром и посмотрела на него так, что он подхватил сумки и пошёл вниз.
***
Свекровь позвонила Наде в половине девятого. Голос был не плачущий — злой, звенящий.
— Довольна?
— Здравствуйте, Лариса Петровна.
— Из-за тебя я потеряла мужчину! Единственного нормального за десять лет! Ты понимаешь, что ты со мной сделала?
— Я? — Надя перехватила телефон покрепче. — Лариса Петровна, я вам напомню, чтобы вы потом не путались в показаниях. Это вы устроили его на мою работу. Вы сами сказали — чтобы я была под колпаком. Вы посадили себе за стол человека, а потом посадили его надо мной. Я его не звала, не искала и не выбирала.
— Он бы никогда…
— Он никогда — двадцать три минуты подряд. Вы прослушали. Вы всё слышали своими ушами.
— Слышать можно по-разному! — выкрикнула свекровь. — Мужчину всегда можно довести до слов! Ты его до слов довела, а потом записала!
— Спокойной ночи.
Гена стоял в дверях комнаты, когда она положила трубку.
— Что произошло? — спросил он.
— Дениса уволили, — сказала Надя. — Твоя мать считает, что виновата я.
— А ты виновата?
Надя посмотрела на мужа.
— Гена. Его уволили за то, что он делал. Не за то, что я думала, чувствовала или хотела. За то, что он делал.
— Что он делал?
— То, чего не должен делать начальник, — сказала она. — Больше я объяснять не буду. Хочешь — спроси у матери, она у нас теперь эксперт по мужчинам.
Гена не спросил. И вот это молчание Надя запомнила отдельно, аккуратно, как запоминают номер дома, куда придётся возвращаться.
***
Прошёл месяц. Ровно месяц, день в день, — Надя потом сверила по календарю и даже засмеялась.
Телефон Гены зазвонил в воскресенье утром. Он вышел в коридор, вернулся с таким лицом, будто проглотил гвоздь.
— Мать зовёт нас в гости. В субботу.
— Зачем?
— Познакомиться. — Гена сглотнул. — С мужчиной.
Надя не закричала. Она поставила чашку на подоконник, и сказала спокойно, буднично, как диспетчер объявляет отмену рейса:
— Твоя мама — это твоя головная боль, а не моя.
— Надь…
— Я не поеду. Ни в субботу, ни в воскресенье, ни на Новый год. Я не буду знакомиться с четвёртым за год. Я не буду улыбаться человеку, который через неделю будет знать, где я работаю и как проехать к нам во двор. Я — пас.
— Она обидится.
— Она уже обиделась, — сказала Надя. — Месяц назад. Обида у неё бессрочная, как парковочное место.
Гена сел на табурет. Он долго молчал, разглядывая свои руки — те самые, которыми он чинил силиконовых пациентов и умел находить лопнувшую вену в мотке трубок.
— Я тоже не поеду, — сказал он наконец.
— Ты уверен?
— Нет, — честно ответил Гена. — Но с Денисом было что-то не так, и я это знаю. Ты мне не сказала что. И я, если честно, не уверен, что хочу знать.
— Разумно, — сказала Надя.
***
Лариса Петровна, узнав об отказе, сначала обиделась на сына. Она даже произнесла вслух, в пустой комнате: «Родного человека променял». Потом села, налила себе чего-то сладкого и стала думать — и думала целый вечер, и додумалась.
Виновата, конечно, Надя.
Всё сходилось. Мужчина был при должности, при костюме, обстоятельный. Тихо жил, ужинал дома, планировал ремонт в ванной. И вдруг появилась молодая, наглая, с этими своими беспилотниками и командировками. Сама и заманила. Не вышло — оболгала. Разговор подстроила, наводящих вопросов задала, записала на телефон, а запись прислала ей — специально, чтобы разбить. И работу мужику сломала, и жизнь ей.
Лариса Петровна кивнула сама себе. Теперь всё было ясно, и от этой ясности стало легче: значит, она не ошиблась в человеке. Значит, у неё просто отняли.
Она взяла телефон и начала набирать номер сына. Потом передумала. Сначала — новый мужчина, знакомство, спокойный вечер. А потом — обстоятельный разговор с Геной. Наедине.
***
В четверг Надя позвала мужа в кафе — то самое, возле клиники, где на стене висели фотографии собак с протезами.
— Ты меня пугаешь, — сказал Гена, садясь. — Ты никогда не зовёшь в кафе просто так.
— Я согласилась на должность, — сказала Надя. — С понедельника я руковожу отделом аэромониторинга.
— Тем самым отделом?
— Тем самым. Кабинет тот же. Стол тот же. Карта на стене та же, только булавки я перекнула.
Гена смотрел на неё несколько секунд, потом улыбнулся.
— Да ты что! Надька, это же… это ж зарплата другая, это ж совсем другой уровень!
— Это в первую очередь другой объём ответственности, — сказала она. — Восемь человек, четыре борта, график на квартал вперёд.
— Я горжусь, — сказал Гена. — Правда горжусь.
Он поднял стакан с морсом, чокнулся с её чашкой. И только когда поставил стакан обратно, в голове у него медленно, как всплывающий из воды предмет, оформилось то, что он весь месяц не давал себе оформить.
Дениса уволили. Кресло освободилось. В кресло села его жена.
— Надь, — сказал он осторожно. — А как так вышло, что тебя вообще предложили? Ты же оператор.
— Мне так объяснили, — сказала Надя, глядя ему прямо в глаза. — Меня взяли за голову.
— И всё?
— И всё.
Гена кивнул. Он хотел спросить ещё — про запись, про то, что мать твердила про «подстроила», про то, почему жена месяц назад так спокойно сказала «больше объяснять не буду». Хотел — и не спросил. Промолчал, потому что напротив сидела уже не просто его Надя, а начальник отдела, женщина, которая за месяц спокойно убрала со своей дороги взрослого мужика в костюме.
— Ну и правильно, — сказал он вслух. — Заслужила.
— Заслужила, — согласилась Надя.
А в кармане её куртки, в отдельной папке, к которой не было доступа ни с одного другого устройства, лежала полная запись. Двадцать три минуты. Гена слышал про неё только от матери и только в пересказе.
И в этой записи была ещё одна минута — та, где Денис, разомлев и расстегнув пиджак, между делом сообщил, на кого Лариса Петровна собиралась на следующей неделе оформлять дарственную.
Эту минуту Надя не дала послушать никому.
Пока.
— Я отключил тебе доступ к семейному счёту. Пока не научишься нормально тратить! — заявил муж после обычного похода в магазин