— Свекровь, — сказала Даша и потёрла лоб. — Второй раз за год.
— Первый был на Новый год?
— Первый был, когда Настя в больницу попала. И то, чтобы спросить, не заразно ли.
Даша всё-таки приняла вызов. Голос в трубке был сладкий, как просроченный сироп, и от этой сладости у неё сразу свело челюсть.
— Дашенька! Ну что ты, родная, совсем нас забыла? Я тут подумала, дай-ка загляну к вам завтра. Пообедаем по-семейному.
— Завтра? — Даша посмотрела на календарь, будто он мог её спасти. — Тамара Викторовна, Степан работает до семи.
— Так я к тебе и приду, — отрезала свекровь, и сироп кончился. — Ты же дома сидишь. Часика в два. Пирог печь не надо, я не за пирогом.
Трубка отключилась раньше, чем Даша успела выдохнуть. Кристина откинулась на спинку стула и присвистнула.
— «Я не за пирогом», — повторила она. — Дашка, это не визит. Это предъява.
— Да за что? Я ей за три года ни слова поперёк не сказала.
— За то, что дышишь. Слушай, мне остаться? Я умею сидеть с каменным лицом и портить людям планы.
— Нет, — Даша убрала телефон в карман халата. — Если что-то будет, пусть будет между нами. Без зрителей.
— Ну-ну, — Кристина допила чай одним глотком и встала. — Только запомни: такие женщины в гости не ходят. Они приходят за имуществом.
Вечером Степан ел борщ и слушал, и ложка у него зависла на полпути ко рту. Он посмотрел на жену так, будто она сказала, что в подъезде поселился медведь.
— Мать? Ко мне домой? — он усмехнулся криво. — Она у нас была последний раз, когда Насте год исполнился. Просидела двадцать минут и ушла, потому что «духота».
— Она сказала, что придёт ко мне.
— Не смогу я, Даш. У нас отгрузка, я раньше семи не вырвусь, хоть застрелись.
— Я и не прошу. Я просто сообщаю.
Степан всё-таки доел, отодвинул тарелку и уставился в стену. Даша знала это выражение лица: он считал в уме, и счёт ему не нравился.
— Семь месяцев прошло, — сказал он наконец.
— С чего?
— С похорон тёти Нади. Вот с чего.
Тётка Надежда умерла в феврале, в мокрый серый день, и на кладбище пришло шесть человек. Она была женщиной, от которой у соседей дёргался глаз: орала на почтальонов, ругалась с поликлиникой, проклинала детей во дворе за мяч. Когда её скрутило окончательно, родня разъехалась по своим норам и вспомнила о неотложных делах.
— Мать её ненавидела, — сказал Степан. — Всю жизнь. Из-за мужика какого-то, они ещё девчонками чуть друг друга не убили.
— Я знаю.
— Тётка её прокляла, когда мать замуж вышла. Так и жила одна, как сыч. Мужики у неё были, но сбегали через месяц, потому что выдержать её мог только глухой.
— Я выдержала, — тихо сказала Даша.
Степан посмотрел на неё и ничего не ответил. Он знал, чего это стоило: год ежедневных походов через два квартала, с ребёнком за руку, судно, аптека, крики в спину. Он знал и про дарственную, и молчал об этом матери сознательно, как молчат о спичках рядом с бензином.
Свекровь вошла ровно в два, прошла в комнату и села в кресло, как судья садится за стол. Сумку она поставила на колени и вцепилась в неё обеими руками.
— Чаю? — спросила Даша.
— Сядь, — сказала Тамара Викторовна. — Мне люди сказали, что квартира моей сестры уже год как на тебя переписана. Это правда?
— Правда.
Свекровь медленно выпрямилась, и лицо у неё пошло красными пятнами от шеи вверх.
— Как ты её уговорила? — прошипела она. — Чем? Она же всех ненавидела, она мне на порог плюнула!
— Она сама предложила, — Даша говорила ровно, хотя внутри всё дрожало от злости. — Дарственная с правом её пожизненного проживания. И отдельный договор у нотариуса: я обязуюсь ухаживать. Каждый день. Год.
— Договор! — свекровь выплюнула это слово. — Умирающую старуху обвела вокруг пальца и договор ей подсунула!
— Договор составлял её нотариус. Не мой. И подписывала она в трезвом уме, при свидетелях, с медицинской справкой.
— Она моя сестра! Родная! Кровь!
— Кровь, — повторила Даша и почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и злое. — А где эта кровь была, когда её мыть надо было? Где вы были, когда она в четыре утра выла от боли?
— Не смей со мной так разговаривать!
— Я разговариваю нормально. Это вы кричите в моём доме.
Свекровь вскочила, и сумка полетела на пол. Она стояла посреди комнаты, маленькая, крепкая, и от неё шла волна такой ненависти, что цветы на подоконнике могли бы завянуть.
— Эта квартира должна была отойти мне. По закону. Я ближайшая родственница.
— Она отошла мне. По другому закону. Который называется дарственная.
— Ты её продашь и будешь жить припеваючи!
— Я не буду её продавать, — сказала Даша. — И отдавать не буду. Я своё отработала, Тамара Викторовна. Каждый день. Триста шестьдесят пять раз.
Свекровь подняла сумку, отряхнула её и пошла к двери, а у порога обернулась.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Крепко пожалеешь.
Дверь хлопнула. Даша постояла в прихожей, посчитала до десяти и пошла мыть чашки, которые никто не тронул.
Степан ответил на звонок матери прямо в цеху, отойдя к воротам, и сразу пожалел.
— Твоя жена обманула Надежду! — орала трубка. — Обманом квартиру выманила у больного человека!
— Мама.
— Я тебе всю жизнь отдала, а она нас без ничего оставила!
— Мама! — Степан повысил голос. — Я знаю про квартиру. Год знаю.
Пауза была длинной и вязкой. Он почти слышал, как у матери в голове со скрипом поворачиваются шестерёнки.
— Знаешь? — наконец выдохнула она. — И молчал?
— Молчал. Потому что знал, чем кончится. Вот этим самым и кончилось.
— Ты предатель.
— Я муж, — сказал Степан и нажал отбой.
Потом он набрал жену, и голос у него был почти нежный, каким она его редко слышала в будни.
— Даш, всё правильно сделала. Не отдавай ничего. Это твоё, ты его кровью заработала.
— Она мне пригрозила.
— Пусть грозит. Вечером приеду, поговорим.
Он не успел убрать телефон, как экран снова засветился: «Галя». Степан прикрыл глаза и ответил.
— Стёпа, это что за несправедливость такая? — сестра начала с середины крика, как всегда. — Тётка была наша! Племянник — ты, племянница — я! А квартира ушла чужой тётке с улицы!
— Даша — моя жена. Она не чужая тётка.
— Она нам чужая! Поговори с ней по-хорошему. Пусть половину отдаст, а вторую половину пусть себе забирает, за сиделку. Это честно!
— Честно? — Степан почувствовал, как у него сводит скулы. — Галя, где ты была весь тот год?
— У меня развод был!
— У тебя всегда что-то есть. У тебя вечно обстоятельства. А у Дашки был ребёнок на руках и наша тётка с её стервозным характером.
— Значит, ты за неё? — голос сестры взлетел на такую высоту, что заложило ухо. — Против родной матери и сестры?
— Я за справедливость, — сказал Степан, и это было последнее разумное, что он сказал за ту неделю.
Вечером Настя строила башню из кубиков посреди комнаты и роняла её с восторженным визгом. Степан сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и выглядел как человек, которого весь день пинали.
— Они на меня ополчились, — сказал он. — Обе. Мать сказала, что я предатель. Галка сказала, что я подкаблучник.
— Я не хотела скандала, — Даша села рядом. — Я вообще не хотела этой квартиры. Тётка сама позвала, сама всё придумала.
— Знаю.
— Мы с Настей туда ходили каждый божий день. В дождь, в мороз, с соплями. И ни разу — ни одного доброго слова. «Явилась, побирушка». «Суп пересолила». «Убирайся».
— Знаю, Даш.
— Так вот я её не отдам, — сказала она. — Ни целиком, ни половину, ни угол.
— И не надо, — Степан поймал падающий кубик. — Пусть подавятся.
Через четыре дня он пришёл домой серый, снял ботинки, сел на табурет в прихожей и долго молчал.
— Заходил к матери, — сказал он наконец. — Там война. Галка орёт, мать орёт, соседи в стену стучат.
— Из-за чего?
— Из-за всего. Мать умоляет её забрать. Говорит, не может больше, говорит, сил нет.
— Галина — истеричка, — сказала Даша. — Не удивляюсь, что от неё муж сбежал. Я бы сбежала на второй день.
— Даш, — Степан посмотрел на неё снизу вверх, и она сразу поняла, что сейчас будет. — Давай мать к нам.
— Нет.
— Она мне мать.
— А я тебе жена, — Даша скрестила руки. — У нас однокомнатная квартира. Ребёнок. Куда ты её положишь? На балкон?
— Мы что-нибудь придумаем.
— Нет, Стёпа. Нет. Женщина, которая три дня назад кричала на меня в этой комнате, здесь жить не будет.
Утром он позвонил матери из подъезда, и Даша всё слышала через тонкую дверь. Слышала, как он мямлит, как оправдывается, и как трубка на том конце срывается в ор.
— Она отказалась, мам.
— Она отказалась?! С каких пор ты слушаешь жену? Какого чёрта я должна слушать твою жену? Я сегодня приду, и мы всё решим.
— Мама, не надо приезжать.
— Приду!
Степан позвонил Даше сразу, и голос у него уже был другой — жёсткий, с металлом, направленным почему-то на неё.
— Мать вечером приедет.
— Я поняла.
— Я ей сказал, что ты против.
— Хорошо, — сказала Даша и положила трубку.
Она не стала тянуть. Отвела Настю к своим родителям, оставила там её пижаму и любимого зайца, вернулась в пустую квартиру и вытащила из-под кровати сумки. Складывала методично, без слёз: детское — отдельно, своё — отдельно, документы — в папку, папку — в рюкзак.
Однушку Степан заработал сам, и первые годы её хватало с лихвой. Потом Настя выросла из кроватки, и разговоры про ипотеку стали привычным вечерним фоном. Потом появилась тётка Надежда с её трёшкой, и все замерли в ожидании — кроме Даши, которая просто каждый день ходила и мыла полы.
Степан ввалился в семь, взвинченный, с колотящимся сердцем, и с порога начал говорить, даже не глядя, чем занята жена.
— Всё, хватит цирка. Тётка моя, а не твоя. Значит, и права у меня есть.
— Здравствуй.
— Трёшку продаём. Матери берём однушку, остаток — первый взнос, влезаем в ипотеку и берём себе нормальную квартиру. Всё. Твоё мнение меня не интересует.
— Нет, — сказала Даша.
— Что «нет»?
— Нет. Сотый раз нет. Квартира моя, продавать не буду, твою мать туда не пущу.
И вот тут он наконец увидел баулы у стены, стопки детских вещей, раскрытый шкаф. Лицо у него дёрнулось, будто его ударили по затылку.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь, — Даша выпрямилась. — Достали вы меня с этой квартирой. Никто не хотел мыть, кормить, слушать её вой. А как хоронить закончили — все вспомнили про метры.
— Ты никуда не пойдёшь!
— Уже иду.
Дверь открылась без звонка — у свекрови был свой ключ, и она им воспользовалась. Тамара Викторовна влетела в комнату, увидела сумки и всё поняла мгновенно.
— Ах ты дрянь! — она схватила верхний баул и вытряхнула его на пол. — Уходит она! С нашим добром уходит!
Детские колготки, кофты, Настины книжки — всё полетело по ковру. Свекровь пнула стопку, и та разлетелась веером. Даша посмотрела на мужа — спокойно, почти с интересом.
— Стёпа. Что ты сделаешь?
— Сама виновата, — сказал он.
— Хорошо, — кивнула Даша. — Значит, опять мне быть мужиком. В этой семье, похоже, мужчина — я, а ты баба.
Она шагнула вперёд и ударила свекровь по щеке. Хлёсткий, короткий звук — и Тамара Викторовна отшатнулась к стене, хватая ртом воздух. Степан рванулся к жене, и тут же получил оплеуху такой силы, что у него зазвенело в ухе.
— Не подходи, — сказала Даша. — Никогда больше.
Через полчаса на лестничную площадку выехали баулы — один, второй, третий. Даша работала молча, а мать с сыном стояли в прихожей и смотрели, как рушится то, что они считали незыблемым.
— Даш, — сказал Степан хрипло. — Даша, подожди.
— Чего ждать?
— Ты правда уходишь?
— Ещё одно слово — и я подам на развод. Не в переносном смысле. Завтра же.
— Так пусть подаёт! — вскинулась свекровь. — Пусть катится, а квартиру продать всё равно надо, там деньги стоят, там…
— Замолчи! — потребовал Степан.
— Что?!
— Замолчи, мама. Просто замолчи.
Даша не стала слушать дальше. Она подхватила первую сумку, спустилась на пролёт и крикнула снизу:
— За остальным приду завтра. Ключи от этой квартиры оставлю в почтовом ящике.
Когда они остались одни, Степан развернулся к матери, и в нём не осталось ничего сыновнего.
— Какого чёрта ты лезешь в мою семью?
— Я?!
— Ты. Ты и твоя истеричная дочь. Я из-за вас двоих жену чуть не потерял. Может, уже потерял.
— Я тебе мать!
— Ты мне мать, — он тяжело дышал. — И ты продала свою двушку сама. Никто тебя не заставлял. Половину денег отдала Гале, и я тебе тогда говорил: не отдавай.
— У неё был развод!
— У неё всегда что-нибудь есть! Она эти деньги просадила за год, и мне на это наплевать. Хочешь — выгоняй её на улицу, пусть снимает. Хочешь — живи с ней и грызитесь дальше. Но в мою семью не лезь.
Тамара Викторовна помолчала, поправила волосы, и голос у неё стал ровным и деловым — так торгуются на рынке.
— Хорошо. Тогда иди к жене в трёшку, а эту квартиру отдай мне. Или Гале.
— Нет.
— Что?
— Нет, — повторил Степан. — Это моя квартира. Я на неё семь лет горбатился. Уходи.
— Стёпа!
— Уходи, мать. Дверь вон там.
Она уходила по лестнице и шипела себе под нос, и в этом шипении Даша разбиралась бы без труда: «змея», «воровка», «чтоб тебе», «всё же можно было по-людски». Квартира-то была не её, а сестрина, а значит, и делить надо было по-родственному — так это виделось Тамаре Викторовне, и другого взгляда она не признавала.
Степан остался один среди раскиданных детских вещей. Щека горела, ухо ныло, и в голове было пусто и звонко. Он сел на пол, взял в руки Настину книжку с оторванной обложкой и вдруг разозлился ещё сильнее.
Он вспоминал, как Даша ударила мать. Как ударила его. Как спокойно, без крика, выносила сумки, будто уходила не из дома, а с надоевшей работы.
И главное — трёшка. Тётка была его, родная, по крови, а квартира досталась жене. И теперь в этой квартире будет жить она с его дочерью, а он останется в однушке с пустым шкафом. От этой мысли у него темнело в глазах.
Даша открыла новую дверь своим новым ключом. Замок она поменяла вчера — ключи от старого были у свекрови, и оставлять их в чужих руках было бы верхом глупости.
В квартире пахло чистотой. Она прибралась здесь ещё весной, после сорока дней: выбросила лекарства, отмыла кухню, отдала вещи в приход. Тётки не было, но её присутствие всё ещё висело в углах, как сухой запах старой мебели.
Даша стаскивала сумки в комнату и думала о Степане. Ещё неделю назад он говорил: «Не отдавай, это твоё, ты кровью заработала». А сегодня требовал продать и делить, и лицо у него было матери — то же самое, с теми же красными пятнами от шеи.
Она вспоминала тётку Надежду: как та орала на неё в первый месяц, как швыряла ложку, как однажды сказала: «Ты дура, что ходишь. Все умные разбежались».
Несчастная она была женщина, эта Надежда. Всю жизнь прожила с ненавистью вместо хлеба, и, наверное, до последнего дня любила того мужчину, из-за которого сёстры когда-то вцепились друг другу в волосы.
Телефон зазвонил, когда Даша раскладывала бельё по полкам.
— Дашунь, — сказала мама. — Настя нагулялась, поела и уснула. Даже не капризничала.
— Спасибо, мам.
— Ты как?
— Живая. Завтра приеду за ней.
— Ты только не спеши ничего решать.
— Не буду, — сказала Даша. — Я сейчас в душ и спать. Всё остальное — завтра.
Она положила телефон и в последний раз обвела глазами комнату. На антресоли, куда весной у неё не дошли руки, стояла старая жестяная коробка из-под печенья, перевязанная бечёвкой, — Даша сняла её, и из-под крышки выскользнул конверт с одним-единственным словом, написанным тёткиным кривым почерком: «Дарье».
КОНЕЦ
— Настя, люблю другую уже 2 года. Давай разведемся, — уверенно заявил муж