– Сдадим тест на отцовство. На обеих, – сказал Стас и положил на кухонный стол распечатку из лаборатории. – Мама уже узнавала цены.
Я как раз резала Варьке яблоко. Так и застыла с ножом над тарелкой.
– Повтори.
– Ты слышала.
Он не сел. Стоял у холодильника в куртке и ботинках, прямо на только что вымытом полу. Значит, приехал от матери и раздеваться не собирался.
– На каком основании? – спросила я. – Сядь и объясни. По пунктам.
И он объяснил. По пунктам, будто заранее выучил. У Варьки третья группа крови, свекровь видела в выписке из роддома, когда искала прививочный сертификат для лагеря. У него первая, так в военном билете написано. У меня вторая. В интернете проверили: от первой и второй третья не рождается. Соня рыжая, а в их роду рыжих отродясь не было. И Олег Викторович возит меня с работы по вторникам и четвергам, соседка видела.
– Олегу Викторовичу пятьдесят шесть лет, он мой начальник и живёт на соседней улице, – сказала я. – А Соня рыжая в моего отца. Ты его фотографии сто раз видел.
– Фотографии все видели.
Вот тут мне стало противно, если честно. Не обидно даже. Противно, как от чужого волоса в супе.
– Это всё?
Муж помолчал. Потом сказал, глядя не на меня, а на магнитик с Анапой:
– Мама в августе сдавала анализ. Волосы девчонок с расчёсок и свой мазок. Бабушка и внучки. Там написано, что родство не установлено.
Нож я положила. Аккуратно, лезвием от себя.
– Покажи бумагу.
– Она у мамы.
– Ты её читал?
– Мама читала.
Пятнадцать лет вместе. Тринадцать из них с Соней, девять с Варькой. И вот он стоит в ботинках посреди кухни и говорит мне: мама читала.
– Хорошо, – сказала я. – Тест будет. Официальный, в лаборатории, при мне и с документами. Чтобы потом никто не сказал, что я подсунула не ту ватную палочку. Платишь ты.
– Договорились.
– Я не закончила. Жить ты здесь с сегодняшнего дня не будешь.
Он засмеялся. Коротко, неуверенно, как смеются над шуткой, которую не поняли.
– Лид, ты чего. Я же просто хочу знать.
– А я теперь знаю. Что при первой бумажке от мамы ты поведёшь дочерей на экспертизу, а меня даже не спросишь.
Квартира бабушкина, мне её оставили ещё до свадьбы. Выгнать мужа я по закону не могла – он тут прописан. Только попросить. Я и попросила. Достала из кладовки его спортивную сумку, ту, с которой он ездил на рыбалку, и стала складывать. Носки, две рубашки, бритву, зарядку, таблетки от изжоги. Он стоял и смотрел.
Ни разу не сказал «не надо».
В половине девятого дверь за ним закрылась. Варька у себя смотрела мультики в наушниках и ничего не слышала. Яблоко на тарелке потемнело, я его выбросила.
***
Соня пришла в первом часу ночи. Встала в дверях кухни в моей старой футболке до колен, рыжая, лохматая, тринадцать лет и ни одного «мам, можно».
– Я всё слышала, – сказала она. – У меня форточка открыта, а вы на кухне орали.
– Мы не орали.
– Папа не орал. Ты орала.
Может, и орала. Не помню уже, честно. Помню только, что он всё время смотрел на магнитик.
Соня села напротив, взяла из вазочки сушку и стала крошить её в ладонь. Крошки сыпались на клеёнку. Я не стала ничего говорить.
– Это из-за меня? Что я рыжая?
– Это из-за бабушки, – сказала я и сразу пожалела. Нельзя ребёнку так. Соня Нину Аркадьевну любит, та её вязать научила, на дачу каждое лето возила, косы плела, пока у Сони были косы.
– Бабушка нормальная, – буркнула дочь. – Она просто папу жалеет. Она всех жалеет.
Помолчала и вдруг сказала:
– Слушай. Она в августе мою расчёску забрала. Массажную, синюю. Сказала, зубья поломаны, новую купит. Так и не купила.
– А Варину?
– И Варину. Там ещё заколка была, с клубничкой. Варька её потом неделю искала, ревела.
Я помнила эту заколку. Тоже ведь тогда искала её, под диваном, под ванной, в Стасовой машине. Не нашла и плюнула. Мало ли куда дети заколки девают.
– Я на этот тест поеду, – сказала Соня. – Пусть подавятся.
– Варе пока ничего не говори.
– Я что, совсем, что ли.
Она ушла спать, а я написала мужу: «Без мамы. И привези её бумагу. Оригинал».
Две галочки посинели почти сразу. Значит, не спал.
Ответа не было ни через час, ни утром.
Группа крови из военного билета
В понедельник у нас в зуботехничке было не продохнуть от гипсовой пыли: Зина с утра отливала модели на полполиклиники. На подоконнике уже неделю лежал чей-то протез в пакетике с надписью «Смирнова, срочно». Смирнова так за ним и не пришла.
Я обтачивала коронку и рассказывала Зине. Не всё, конечно. Про Олега Викторовича промолчала, про группы крови сказала.
– Первая и вторая, а у ребёнка третья, – повторила Зина и сдвинула очки на лоб. – Ну это да. Так не бывает.
– Бывает, – сказали от двери.
Олег Викторович зашёл за мостом для своей пациентки и, видимо, слышал последнюю фразу. Уши у меня загорелись, я уткнулась в коронку.
– А первая у него где записана? – спросил он. – В военнике?
– В военном билете.
– Ну вот. Там через одного ерунда стоит. У меня самого вторая написана, а я четвёртая. Узнал в девяносто восьмом, когда аппендицит вырезали. Хирург ещё сказал: радуйся, что по военнику тебе переливать не начали. Пусть сдаст кровь на группу. Утром сдал, вечером знаешь. Рублей пятьсот.
Забрал мост и ушёл, насвистывая. Знал бы он, в какую историю его записали.
Зина проводила его взглядом и сказала, что у её свёкра в военнике рост на десять сантиметров больше записан, и ничего, живёт человек.
Мужу я позвонила в обед. Он взял не сразу, на заднем плане бормотал телевизор, значит, сидел у матери перед второй сменой.
– Стас, послушай. Сдай кровь на группу. Пятьсот рублей и один день. Если у тебя правда первая – вези нас куда хочешь, слова не скажу. В военных билетах часто ошибки, мне сегодня врач объяснил.
– Какой врач? Олег Викторович?
Я промолчала. Зря, наверное.
– Лид, мама предупреждала, что ты время тянуть будешь. Запись на четверг, я уже предоплату внёс. Сдадим всё сразу, и дело с концом.
– Предоплату внёс. А Варе ты что скажешь? Зачем ей палочкой во рту возят?
– Скажем, от аллергии.
– Вот сам и скажешь.
И положила трубку. Зина посмотрела на меня поверх очков и молча налила чаю в мою кружку, хотя я не просила.
***
К свекрови я поехала во вторник, после смены. Специально выбрала день, когда Стас работал до одиннадцати.
На остановке дед держал в авоське живого карпа. Карп бился, авоська дёргалась, дед ругал карпа шёпотом, как внука. Я вдруг вспомнила, что моя бабушка перед Новым годом всегда держала карпа в ванной, и мы с сестрой по очереди бегали на него смотреть и давали ему имена. Одного звали Валерием, в честь физрука. Впрочем, не о том речь.
Нина Аркадьевна жила на третьем этаже пятиэтажки у вокзала. Дверь открыла на цепочку. В щель было видно полосатый халат и бигуди под косынкой.
– Чего тебе?
– Бумагу из лаборатории. Покажите, и я уйду.
– Не покажу. Нечего тебе там читать, ты всё равно своё вычитаешь.
– Вы моих детей на анализ возили, хоть и в виде волос. Я имею право прочитать, что там написано.
– Твоих детей, – повторила она. – Вот и я хочу знать, только твоих или ещё чьих.
Я сдержалась. Объяснила спокойно, что у Стаса может стоять ошибка в военном билете, что такое сплошь и рядом, что пусть сдаст кровь, и всё станет ясно без всяких экспертиз. Свекровь слушала, не перебивая, и смотрела мне за плечо, на соседскую дверь.
Потом сняла цепочку. Не впустила, нет. Вышла сама на площадку, в тапках, и прикрыла за собой дверь.
– Ты знаешь, сколько лет Гена ездил в Сокол? – спросила она тихо. – Одиннадцать. Говорил, на халтуру, к другу баню ставить. Я ему пироги в дорогу пекла, с капустой, он с капустой любил. А там у него жена не жена, и сын. Стасику почти ровесник. Я узнала, когда Стасику двенадцать было. На рынке, от чужих людей.
Голос у неё сел, и она закашлялась, будто поперхнулась. Поправила носком тапка коврик у двери, хотя он и так лежал ровно.
– Я тогда себе слово дала. Моего сына никто дураком не сделает. Ни одна баба.
– Я не баба. Я его жена и мать его дочерей.
– Вот и проверим.
И она снова стала прежней. Сухой, прямой, губы в нитку.
– Бумагу я Стасику отдам, когда новый результат придёт. Пусть сам решает, показывать тебе или нет. А в четверг я с вами поеду.
– Не поедете.
– Это ты мне запретишь? – она даже улыбнулась. – Лаборатория не твоя, коридор не твой. Посижу на стульчике. Мне, Лидочка, тоже надо своими глазами.
И закрыла дверь. Щёлкнул один замок, потом второй.
Одна строчка мелким шрифтом
В ночь на четверг я не спала. Лежала и смотрела в потолок, и часа в три мне стало страшно. По-настоящему, до тошноты. Не за брак, за другое. Варьку мне в роддоме принесли не сразу, через сорок минут, сказали, педиатр смотрит. А вдруг? Перепутали, подменили, по телевизору же показывают. А если анализ ошибётся, что я тогда докажу и кому?
Встала, пошла в детскую и долго смотрела, как Варька спит. Нос мой. Уши Стасовы, оттопыренные, ни с чьими не спутаешь. Дура я была, что вообще согласилась. Могла упереться, ничего не подписывать, пусть бы через суд добивался. Под утро я почти решила позвонить и всё отменить.
Не позвонила.
В лаборатории на Мира было тепло и пахло, как у нас в кабинете, спиртом и чем-то сладким. Регистраторша, молоденькая, с божьими коровками на ногтях, долго переписывала наши паспорта и свидетельства девочек, потом дала обоим подписать согласие. Тридцать две тысячи за двоих, с юридической силой. Стас заплатил картой, не глядя на сумму.
Нина Аркадьевна сидела в коридоре на банкетке, в пальто, с пакетом на коленях. Из пакета торчал пучок укропа. С рынка, видно, шла.
Варька заходила первой. Посмотрела на ватную палочку в упаковке и спросила:
– А это больно?
– Нет, зайка. Просто по щеке изнутри проведут.
– А зачем?
Медсестра посмотрела на Стаса. Я тоже посмотрела на Стаса. Он открыл рот и закрыл. Про аллергию при мне он сказать так и не смог.
– Чтобы узнать, на кого ты похожа, – сказала Соня от двери. – На папу или на соседа.
– Соня!
Варька засмеялась, решила, что это шутка. А Соня, когда пришла её очередь, раскрыла рот широко, как у меня на работе раскрывают пациенты, и смотрела при этом не на медсестру, а в коридор. На бабушку.
Муж вышел, не дождавшись конца. Я нашла его потом на парковке. Он сидел в машине с открытой дверью и смотрел на руль.
– Я с августа не сплю, Лид, – сказал он, не поднимая головы. Голос был чужой, сиплый. – Лежу рядом с тобой и считаю. Где я был, где ты была. Думаешь, мне это нравится?
– А мне? – спросила я и пошла за девочками.
***
Результат пришёл через восемь дней, в пятницу, на почту нам обоим. Я прочитала его в автобусе, между остановками. Два заключения, на Соню и на Варю. В обоих одно и то же: вероятность отцовства девяносто девять целых и девять десятых процента.
Вечером Стас приехал сам. Позвонил в дверь, хотя ключи у него оставались. Стоял на коврике с пакетом мандаринов и конвертом.
– Вот, – сказал он. – Мама просила отдать. Чтобы ты не думала, что она врала.
В конверте была та самая бумага. Августовская. Я села на табуретку в коридоре и прочитала её целиком, медленно, как инструкцию к новой фрезе.
Первый абзац – мелким шрифтом, про какие-то локусы. Второй о том, что из образцов номер два и номер три выделить ДНК в количестве, достаточном для исследования, не удалось: волосы представлены без луковиц. И в самом конце, отдельной строкой: «Установить биологическое родство по представленному материалу не представляется возможным».
Не представляется возможным. Не «родства нет». Просто волосы с расчёски для анализа не годятся.
– Ты это читал? – спросила я.
Он взял бумагу, пробежал глазами. Я видела, как он дошёл до второго абзаца и остановился.
– Мама сказала, там написано.
– Мама сказала. Тут дата стоит. Двадцатое августа. Когда она тебе это показала?
– В конце августа.
Месяц. Месяц он ложился рядом со мной, ел мои котлеты, возил Варьку на танцы и считал, где он был десять лет назад. И не спросил. Ни разу.
– Я кровь сдал, – сказал он вдруг. – В понедельник, после лаборатории. На группу. Третья у меня. В военнике ошибка, с две тысячи третьего года. Ты была права.
Сказал так, как говорят «ну вот, видишь», и даже улыбнулся. Протянул мне мандарины.
– Всё же хорошо, Лид. Проверили, всё сошлось. Я домой хочу. Девчонки скучают. Мама тоже переживает, честно.
Прощения он не попросил. Ни тогда, ни потом. Мама переживает.
– Нет, – сказала я.
– Что «нет»?
– Домой не надо.
Он постоял ещё, потом положил мандарины на тумбочку и ушёл. Мандарины я отдала соседке, у неё внуки.
Бланк искового заявления я скачала ещё в понедельник, сразу после лаборатории. Сходила на бесплатную консультацию, где полная юристка с пятном от кофе на блузке объяснила: раз дети несовершеннолетние, развод только через мировой суд, а если муж не согласен, судья может дать до трёх месяцев на примирение. Я собрала копии свидетельств, оплатила пять тысяч госпошлины и в выходные сидела над заявлением до ночи.
В понедельник отнесла его в канцелярию. А в среду был бабушкин день.
Пирог у школьных ворот
По средам Нина Аркадьевна забирала Варьку из школы. Так повелось с первого класса: у меня смена до восьми, у Стаса через неделю вторая, а бабушка к часу уже стоит у ворот, потом кормит блинами и сидит с уроками. Третий год подряд. Ни одной пропущенной среды, даже в гололёд.
В ту среду я отпросилась и пришла к школе к половине первого. Свекровь уже стояла у ворот, в сером пальто, и держала что-то завёрнутое в полотенце. Пирог. С капустой, наверное.
Меня она увидела и не удивилась. Только перехватила полотенце поудобнее.
– Здравствуй, Лида.
– Здравствуйте. Варю сегодня забираю я. И дальше тоже я.
– Это кто решил?
– Я.
Из дверей посыпались первоклашки, за ними третьи классы. Варька увидела бабушку, побежала, рюкзак колотил её по спине. Обняла бабушку за пояс, потом заметила меня и растерялась.
– Мам? А ты чего здесь?
– Постой у калитки, зайка. Я сейчас.
Не пошла. Стояла и держалась за бабушкин рукав.
– Ты у ребёнка бабушку отнимаешь, – сказала Нина Аркадьевна негромко.
– Нет. Вы её сами у себя отняли, когда волосы с расчёсок собирали. Хотите видеть внучек – обращайтесь в опеку, а не поможет, так в суд. Это ваше право по закону. Там и решат, как и когда. А я там же расскажу про расчёски.
– Из-за бумажки, – она покачала головой. – Ну не так прочитала. Мелко там, а глаза у меня уже не те. Так лучше уж я ошибусь, чем мой сын двадцать лет будет чужих растить. Тебе бы мне спасибо сказать. Теперь у тебя документ, ни одна собака слова не скажет.
– Спасибо, – сказала я. – И ещё. Стасу на днях придёт повестка. Я подала на развод.
Вот тут её качнуло. Не сильно, просто переступила с ноги на ногу, будто асфальт под ней поехал.
– Из-за анализа? Семью?
– Из-за того, что он месяц молчал. Вы ему ту строчку показывали? Или он и тут поверил на слово?
Свекровь ничего не ответила. Сунула Варьке в руки пирог в полотенце, погладила её по шапке и пошла к остановке, прямая, как всегда. Ни разу не обернулась.
А Варька стояла с горячим пирогом и плакала. Без звука, только нос морщила.
Мамы у ворот смотрели на нас. Одна, в розовом пуховике, даже телефон опустила.
Я забрала у Варьки пирог, тяжёлый, горячий даже через полотенце, и повела её домой. Всю дорогу она держала руки в карманах куртки, чтобы я не могла взять её за руку.
***
Пирог мы так и не съели. Он два дня простоял на столе под полотенцем, потом Соня молча вынесла его в мусорку. Вместе с полотенцем. Полотенце было бабушкино, вафельное, с петухами.
Варька со мной три дня почти не разговаривала. Ела у себя, уроки делала сама и на все вопросы отвечала «нормально». В четверг вечером спросила, не поднимая головы от тетради:
– Бабушка теперь не придёт? Это из-за той палочки?
Что отвечают на такое девятилетнему человеку? Я сказала: взрослые поссорились, это взрослое, ты ни в чём не виновата. Она кивнула. По-моему, не поверила.
Девочек Стас забирает по воскресеньям. Я не против, это его дочери, и никакая экспертиза для этого уже не нужна. Привозит к восьми, прощается у подъезда, наверх не поднимается. В прошлый раз сказал, глядя на качели, что на заседании попросит у судьи время на примирение. Пусть просит. Три месяца я как-нибудь подожду.
Один раз он прислал фотографию без подписи: девочки на карусели в парке, обе хохочут, у Сони шапка съехала на ухо. Я долго её разглядывала. Сама не знаю, что там искала.
Соня держится. Только позавчера, когда мыли посуду, сказала:
– Ты папу наказала, как будто он изменил. А он просто дурак.
– Дурак, который поверил, что вы чужие.
– Ну да, – согласилась она и подала мне тарелку. – Но ты же его пятнадцать лет знаешь. Могла бы и поверить, что он дурак, а не гад.
Я вытерла тарелку и поставила в шкаф. Ничего не ответила. Ночью потом лежала, крутила телефон в руках, открывала его номер. И закрывала.
Олег Викторович меня больше не подвозит. Я сама попросила, сказала, что теперь мне по пути в другую сторону. Он так и не понял почему, но спорить не стал.
А заколку с клубничкой так никто и не нашёл. Ни под ванной, ни в Стасовой машине. Спросить у Нины Аркадьевны я так и не собралась.
Вот и скажите мне честно: вы бы смогли простить мужа, который пятнадцать лет был хорошим отцом, но один раз поверил матери и повёл ваших дочерей на тест ДНК, если результат всё равно оказался в вашу пользу?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
— Я не позволю какой-то бухгалтерше из общаги тяпать про моего Ромочку! Дом наш! По-любому наш! — кричала свекровь.