Колокольчик звякнул в третий раз за утро, когда я застёгивала ботинок в прихожей.
– Алевтина! Блузку мне погладь, сиреневую. Живо, у меня маникюр в одиннадцать.
Я посмотрела на часы над зеркалом. Семь двадцать, автобус уходит без четверти восемь, и до остановки ещё шесть минут.
Шла пятая неделя. Таисия Захаровна приехала в середине марта «на десять дней», а в понедельник тринадцатого апреля всё ещё лежала на диване в зале моей родительской трёшки. И звонила.
Колокольчик был мой, валдайский. Она сняла его с полки на второй день и тут же объявила, что кричать через всю квартиру ей несолидно. На самом деле ходила она прекрасно. Рынок, маникюр, магазины через весь город.
Я разулась и пошла за блузкой.
В зале пахло лаком для волос и вчерашним кофе. Свекровь полулежала на подушках в халате, но уже при причёске, и крутила на пальце перстень с красным камнем. Телевизор бормотал про погоду. Гладильная доска стояла у окна.
– Шторы шире открой. И плинтус у тебя серый, я вчера пальцем провела.
– Я на работу опаздываю, Таисия Захаровна.
– На работу! – она усмехнулась. – Товаровед. Я в торговле тридцать лет, универмагом заведовала. У меня такие, как ты, ярлычки клеили и по три штуки в квартал менялись.
Я поправила дужку очков и разложила блузку на доске. Утюг зашипел, от ткани пошёл горячий запах чужих духов.
Родион ушёл в семь, у него в автосервисе приёмка с восьми. До первого звонка он всегда успевал исчезнуть. По субботам и вовсе пропадал до вечера: смена, руки в масле, телефон в шкафчике.
А я оставалась.
Это был её десятый приезд за пять лет. В двадцать первом она продала свою двушку за три миллиона двести и все деньги отдала дочери Жанне на квартиру в другом городе, в четырёх часах поездом. Сама перебралась туда же. А гостить стала у нас, дважды в год и каждый раз «ненадолго».
Я как-то сложила эти приезды в телефоне, и вышел почти год из пяти.
Сколько ещё таких звонков я выдержу, двадцать или сто?
Почему молчала? Родион просил: мать, немолодая, потерпи полторы недели. Мама моя учила, что гостю отдают лучшее место. И ещё мне очень не хотелось стать той, которая выгнала старуху.
Не то чтобы я не пробовала. Два года назад попросила мужа назвать ей дату отъезда. Кончилось её слезами, звонком Жанны и неделей, когда Родион со мной не разговаривал. Прошлой весной заранее купила обратный билет. Он сам его и сдал! А колокольчик я однажды спрятала, и мне велели вернуть: маме же так удобнее.
Даже чемодан её с марта стоял на антресоли, задвинутый поглубже. Обратного билета в этот раз не было вовсе: «Потом возьмём, не гони».
– В субботу, может, девочек позову, – сказала она, не поворачивая головы. – Инну, Лиду.
Девочками она называла бывших подчинённых. Инна Петровна двадцать лет просидела у неё старшим кассиром, Лидия Тихоновна стояла за прилавком.
Я сняла блузку с доски, повесила на плечики и подошла к дивану. Семь тридцать одна.
Она взяла колокольчик с подлокотника и позвонила, глядя мне прямо в лицо. Я стояла в двух шагах.
– Я же здесь, – сказала я.
– Проверяю. – Перстень стукнул о подлокотник. – Позвонила – пришла. Я сорок человек к порядку приучила, и тебя приучу. Воротник перегладь, замят.
Звон ещё висел в комнате, тонкий, как комариный писк. У меня загорелись уши, а пальцы сжали плечики так, что пластик хрустнул.
Выходит, я у неё сорок первая?
Я вернулась к окну и выдернула шнур утюга из розетки. Плечики с блузкой повесила на дверцу шкафа.
– Таисия Захаровна, по утрам я к звонку больше не выхожу. Кофе в кофеварке, кнопка справа. Утюг ещё горячий, воротник догладите сами.
– Ты как со мной разговариваешь?
– Спокойно. Мне на работу, и там меня ждут к девяти.
– Я Родику скажу!
– Скажите, он вернётся вечером.
Она открыла рот и снова закрыла, а рука с колокольчиком так и осталась на весу. Красный камень мелко подрагивал.
Я обулась и вышла.
На улице пахло талой водой и мокрым асфальтом. Я шла к остановке быстро, почти бежала, и только у ларька поняла, что улыбаюсь. Впервые за месяц я успевала на свой автобус.
На складе было тихо, пахло картоном и стиральным порошком. Я выровняла накладные по краю стола и подумала, что здесь меня хотя бы никто не вызывает звонком.
Но я понимала: дома мне этого, наверное, не простят.
В шесть вечера я открыла дверь и ещё с порога почувствовала запах мокрой шерсти.
***
Плед висел на сушилке в ванной и капал в таз.
Я узнала его только по цвету, брусничному. Утром это было полотно два метра на полтора, мягкое и очень тёплое, с косами по краю. Теперь на перекладине болтался жёсткий коврик размером с детское одеяльце.
Три месяца я вязала его маме. В мае ей семьдесят пять, она живёт в деревне, в бабушкином доме, и вечерами мёрзнет на веранде. Одиннадцать мотков мериноса по шестьсот сорок рублей. С января по два часа каждый вечер. Оставалось только пришить кисти.
– А, пришла. – Таисия Захаровна стояла в дверях ванной и щёлкала замком сумочки. – Не делай такое лицо. Я прилегла, укрылась, кофе пролила. Ну и простирнула, чтоб пятна не было.
– На скольких градусах?
– На шестидесяти, как положено. Хлопок.
– Это шерсть.
– Значит, шерсть дрянь. – Она вскинула подбородок. – У меня в универмаге такой товар назад поставщику отправляли. Я тебе, считай, услугу оказала: брак показала.
Я сняла плед с перекладины. Мокрый, он весил как ведро воды и пах порошком и псиной. Косы слиплись в сплошной войлок, шершавый под пальцами, будто валенок.
Три месяца! Каждый вечер, петля за петлёй!
Лежал он в маленькой комнате, на моём столе с пряжей. В той самой, где она спала, и я ведь ещё в марте просила стол не трогать.
– Зачем вы его взяли?
– А что мне, спрашивать? В доме сына? – Она поджала губы. – Свяжешь новый, руки не отвалятся. Всё равно вечерами в телефон глядишь.
Про дом сына я промолчала. Поправлять её было бесполезно: Родион ведь и сам никогда не поправлял.
В замке повернулся ключ. Муж вошёл, увидел нас обеих, меня с мокрым свёртком в руках, и тут же ссутулился.
– Мам, ну зачем ты, – сказал он вполголоса.
– А что я? Помочь хотела!
Он повернулся ко мне и развёл руками, тёмными от въевшегося масла.
– Аль, ну это же плед. Ну потерпи, а? Она скоро уедет.
– Ты это говорил двадцать четвёртого марта, – ответила я. – В тот самый день, когда она должна была уехать.
Он замолчал. Молчать у него всегда получалось лучше всего.
Свекровь поняла, что сын за меня не вступится, и добавила:
– Да и кому плед-то? Матери твоей деревенской? Купишь ей платок на рынке, она разницы не увидит.
Во рту стало вязко, как от недозрелой хурмы. Вода с пледа текла мне в рукав, холодная, до самого локтя, а я стояла и почти этого не замечала.
Мама оформила на меня эту квартиру и уехала в деревню, чтобы нам с Родионом было просторнее. Она всю жизнь отдавала гостям лучшую подушку. А теперь ей, значит, платок с рынка?
Я опустила плед в таз, вытерла руки и вытащила из-под раковины бельевую корзину. Сверху лежали её ночная сорочка и две блузки. Корзину я поставила к её тапкам.
– С сегодняшнего дня, Таисия Захаровна, своё вы стираете сами. Шестьдесят градусов вы уже освоили.
– Чего?
– И второе. Пряжа стоила семь тысяч сорок рублей. Я не прошу, то есть не так: я жду их до вашего отъезда.
– Ты с меня, с пенсионерки, деньги тянешь?!
– С вас. Пенсия у вас двадцать девять тысяч, и за всё это время из неё в мой дом не ушло ни рубля. Продукты, такси до салона, даже ваш шампунь оплачивала я.
Перстень перестал крутиться. Она смотрела на корзину так, будто ей под ноги поставили чужой товар без накладной.
– Родик! Ты слышишь, что она несёт?
– Аль, ты чего, – начал он.
– А ты, Родион, либо молчи, как молчал, либо говори с ней сам. За меня больше не надо.
Она ушла к себе и хлопнула дверью. Родион потоптался в коридоре и отправился на кухню, где скоро загудела микроволновка.
Я осталась в ванной одна. Села на край ванны. Пальцы ещё долго не разжимались на полотенце. Я поняла, что впервые назвала ей цену вслух, и ничего не рухнуло.
Потом открыла в телефоне маркетплейс и заказала одиннадцать мотков того же брусничного цвета. Доставка в четверг. Если вязать каждый вечер, к маминому дню рождения я ещё успею.
За стеной свекровь уже жаловалась Жанне. Слышно было каждое слово: она глуховата и по телефону всегда говорит на громкой связи.
Два дня колокольчик молчал. Здоровалась она сквозь зубы, кофе делала себе сама, и я даже решила, что обошлось.
А в четверг, в половине первого, она появилась у меня на работе. И не одна.
***
Четверг в магазине всегда трудный: приход посуды, и с утра я приняла тридцать две коробки.
Товароведом я работаю двадцать шесть лет, из них последние девять здесь, в магазине посуды и хозтоваров на проспекте. Приёмка, ценники, выкладка, пересчёт. Зарплата шестьдесят две тысячи, и за каждую накладную я отвечаю подписью.
В половине первого я вышла в зал с планшетом и увидела у полки с сервизами знакомую сиреневую блузку.
Таисия Захаровна была при параде: причёска, помада, сумочка на локте. Тяжёлыми духами от неё тянуло на три метра. Рядом семенила Лидия Тихоновна с корзиной, а в корзине уже лежали чайный сервиз на шесть персон, льняная скатерть и набор полотенец.
– А вот и она! – сказала свекровь на весь зал. – Лида, гляди, где моя невестка трудится. Ценники клеит.
Пахло новой клеёнкой и картоном. У кассы стояли четыре человека, новенькая кассирша пробивала кому-то кастрюлю, а из подсобки как раз вышла наша заведующая.
Я подошла, а что мне ещё оставалось?
– Здравствуйте, Таисия Захаровна. Вам помочь выбрать?
– Уже выбрала. – Она прошла к кассе мимо очереди и поставила корзину на ленту. – Девушка, пробейте это на Алевтину. Она тут работает, у неё скидка, из зарплаты вычтете.
Кассирша подняла на меня круглые глаза.
– Ты с меня семь тысяч требовала? – Свекровь обернулась, и голос у неё стал сладким. – Вот и в расчёте, голубушка. Ещё и должна останешься.
Сканер пискнул три раза. На экране высветилось: восемь тысяч шестьсот пятьдесят.
Очередь молчала и смотрела. Женщина с тазиком вытянула шею, мужчина за ней перестал листать телефон. Заведующая остановилась у стойки с губками, руки на груди.
– Она у меня медленная, зато исполнительная, – пояснила свекровь Лидии Тихоновне так, чтобы слышали все. – Я её, считай, с улицы взяла. Отмыла, к порядку приучила, теперь вот при должности.
Лидия Тихоновна хихикнула в кулак.
– Алевтина Сергеевна, – шёпотом спросила кассирша, – на вас пробивать?
Жилет вдруг стал тесным в плечах. Затылком я чувствовала взгляд заведующей, а щёки горели так сильно, словно я стояла у открытой духовки. Столько лет меня в этом зале слушали. И вот меня при всей очереди списывали, как бракованную партию!
Нет. Только не здесь.
Я поправила дужку очков и зачем-то выровняла три ручки на кассовой стойке, колпачок к колпачку.
– Нет, на меня не пробиваем. Скидка сотрудника действует только на его собственные покупки, это правило сети. Покупатель платит сам. – Я повернулась к свекрови. – Итого восемь тысяч шестьсот пятьдесят. Картой или наличными?
– Ты что, с матери мужа деньги берёшь?
– Деньги берёт касса. А я товаровед, я ценники клею.
Кто-то в очереди фыркнул. Женщина с тазиком сказала в пространство:
– Гражданочка, вы либо платите, либо людей не задерживайте.
Таисия Захаровна побагровела до самой причёски. Замок сумочки щёлкнул, она заглянула внутрь, на кошелёк, и тут же захлопнула её обратно.
– Не нужна мне ваша посуда! У меня в универмаге такое на витрину не ставили!
И пошла к выходу, а Лидия Тихоновна засеменила следом, оглядываясь.
– Отмена чека, – сказала я кассирше. – Товар разнесу сама.
Сервиз я отнесла обратно на полку. Пальцы были очень холодные, но слушались.
– Кто это был? – спросила заведующая.
– Гостья. Она скоро уезжает.
Я сказала это и сама удивилась, как уверенно прозвучало. Мне показалось, заведующая хотела что-то добавить, но только кивнула.
Вечером свекровь ждала меня в прихожей, с сумочкой на локте.
– Опозорила! Перед Лидой, перед людьми! Бери мне билет на субботу, ноги моей тут не будет!
На самом деле это был её старый приём. Раньше после таких слов Родион час сидел у неё в комнате и уговаривал остаться.
Я открыла приложение. Пассажир был сохранён ещё с марта, когда я покупала ей билет сюда. Суббота, семнадцать сорок, седьмой вагон, двенадцатое место. Оплата прошла быстро, за минуту.
– Готово, Таисия Захаровна.
Она моргнула и всё-таки ушла к себе. Родион только пожал плечами: может, оно и к лучшему.
А я полезла на антресоль, сняла её чемодан и протёрла колёсики. Наверное, мне даже стало её немного жаль. Решила, что испеку ей в дорогу пирог. Неужели всё, вот так легко?
В пятницу за ужином она отодвинула тарелку, повернулась к сыну и улыбнулась.
***
– Родик, ты же мать не выгонишь? До майских поживу, а там видно будет.
– Мам, ну живи, конечно. Кто тебя гонит.
Он сказал это в тарелку. На меня не посмотрел, только вилка звякнула о край.
– Вот и славно. – Таисия Захаровна повернулась ко мне. – Билет сдай. А завтра к трём придут девочки, стол накрой, чтоб не стыдно было.
Откуда такая перемена, я знала. Час назад за стеной гремела громкая связь, и Жанна говорила: «Мам, куда ты в субботу? У нас гости, муж и так злится, что ты командуешь. Побудь у них до майских».
Вот, значит, как. Дома её не ждали: три миллиона двести ушли в ту квартиру, а место ей нашлось только на моём диване.
– Аль, ну куда ей ехать, – сказал Родион, когда мы остались на кухне вдвоём. – Жанка её не примет.
– К себе домой. Она ведь за него заплатила.
Билет я не сдала.
В субботу муж ушёл на смену в семь. Я накрыла в зале стол: гости в моём доме, и подать им – дело хозяйки, свекровь тут ни при чём. На закуски и торт ушло четыре тысячи сто. На самом деле я всё ещё надеялась обойтись без сцены и про поезд собиралась сказать ей после, тихо, без свидетелей.
Девочки пришли втроём, ровно в три. Лидия Тихоновна с порога оглядела люстру и села к салатам. А Инна Петровна, маленькая, с седой стрижкой, принесла мне гиацинт в горшке и сказала спасибо.
За стол меня не позвали.
– Ты иди, иди, у нас свои разговоры, – махнула рукой свекровь.
Она сидела на диване в сиреневой блузке. Колокольчик стоял на столе у её локтя. За час он прозвенел шесть раз: вилку, салфетки, хлеба подрезать, окно прикрыть, тарелки убрать, наливку из серванта достать.
В зале пахло селёдкой, духами и горячим пирогом, звенели рюмки. Я носила и считала.
На шестом звонке я шла по коридору со стопкой грязных тарелок и услышала через приоткрытую дверь:
– Квартиру-то Родик брал, ещё до неё. А эта пришла с одной сумкой, на готовое. Я её пять лет учу, шёлковая стала. Глядите.
Колокольчик тут же залился, мелко и долго.
– Чаю неси, прислуга!
Лидия Тихоновна засмеялась. Тарелки у меня в руках звякнули, верхняя поехала, и я прижала стопку к животу. Под фартуком стало очень жарко, будто я глотнула кипятка.
Прислуга. В моём доме, при чужих людях. И кто же тут пришёл на готовое?
Я поставила тарелки в раковину, край к краю, и посмотрела на часы. Десять минут пятого. Я поняла, что тихо уже не получится.
Чемодан с четверга стоял в прихожей. Я внесла его в маленькую комнату и закрыла дверь.
Упаковка – моя работа. Двадцать шесть лет я собираю коробки так, чтобы в дороге ничего не билось. Две полки, плечики, тапки, косметичка, зарядка. В боковой карман легла опись на двадцать три позиции.
Колокольчик звонил ещё дважды.
– Ты чай с плантации везёшь? – крикнула свекровь.
– Завариваю, Таисия Захаровна! Как следует!
Потом я заказала такси, заварила чай и достала мамины чашки.
Без двадцати пять я внесла в зал поднос и поставила на стол. Вернулась в коридор и вкатила чемодан. Сверху лежало её пальто.
– Чай, Таисия Захаровна, как просили.
– Наконец-то. А это ещё что?
– Ваш чемодан. Собран, опись в боковом кармане. Такси будет через восемь минут, поезд в семнадцать сорок: вагон седьмой, место двенадцатое. Паспорт у вас в сумочке.
– Я велела сдать билет!
– Велели. Я не сдала.
Стало слышно, как в серванте тикают часы.
– И чтобы девочки знали, – я повернулась к столу. – Эту квартиру получили мои родители в восемьдесят третьем. В две тысячи девятом мама подарила её мне. Родион пришёл сюда в девяносто седьмом с одной спортивной сумкой, и я ему за это слова не сказала. Вы обещали уехать двадцать четвёртого марта, а сегодня тридцать пятый день. Прислуги в этом доме нет. Хозяйка есть.
Я взяла со стола колокольчик и опустила в карман фартука.
– Звонить больше не во что.
Свекровь тут же схватила телефон. Длинные гудки, потом тишина: шкафчик в автосервисе не отвечал.
– Никуда я не поеду!
– Тася, – Инна Петровна поднялась. – Ты же говорила, сын купил. А я сидела и верила. Поехали, я тебя провожу.
Лидия Тихоновна уже искала в прихожей свои туфли. Таисия Захаровна обвела глазами пустеющий стол, щёлкнула замком сумочки и встала.
– Ноги моей здесь не будет!
– Договорились, – сказала я.
Я спустила чемодан на лифте и отдала водителю. Потом написала Жанне время и вагон. Она перезвонила через минуту, кричала, что у неё вообще-то не гостиница, а под конец всё-таки переспросила номер вагона.
Чай на столе уже остывал, нетронутый. В семь вечера в замке повернулся ключ.
***
– Ты что натворила? – Родион стоял в прихожей, не разуваясь. – Мать звонила из поезда, плачет.
– Она назвала меня прислугой. В моей квартире, при трёх свидетелях. Позвони Инне Петровне, она сидела в метре.
Он позвонил. Говорил мало, больше слушал. Шея у него над воротником стала красной. Потом молча прошёл в зал, собрал со стола грязные тарелки и понёс на кухню.
– Прислуга, значит, – сказал он и включил воду.
Больше мы к этому не возвращались. Через неделю он сам перевёл мне семь тысяч сорок, со своей карты и без единого слова.
Вечера теперь были мои. Мамин плед я довязала за день до её дня рождения, и на веранде она укрылась им при мне, до самого подбородка.
Таисия Захаровна молчала всё лето. В сентябре позвонила сама, сухо: едет на юбилей к Лидии Тихоновне, на три дня, обратный билет уже взяла. Остановилась она у Инны Петровны. К нам зашла на час, села не на диван, а на стул у двери и долго смотрела на полку. Чай себе налила сама.
Колокольчик стоит там же, где стоял до неё: между маминой вазочкой и фотографией, ровно в ряд. Звонить в него некому. Родион однажды взял его и покачал на ладони. Вернул на место, а на кухню пришёл сам и спросил, не налить ли мне кофе.
— Я не отдам брату ни квартиру, ни ключи! Хватит считать меня семейным банкоматом!