Настя стояла в коридоре с Юлей на руках и покачивалась с пятки на носок, как заведённая. Ей было двадцать девять, и последние тридцать дней она помнила как одну длинную серую полосу. До декрета она работала дегустатором чая на развесочной фабрике — различала сорок оттенков вкуса на языке, а теперь различала только оттенки детского плача.
— Тише, — прошептала она. — Уснула десять минут назад.
— Понял, — Андрей разулся и снял часы. — Только у меня разговор.
— Не сейчас.
— Сейчас, — он потёр щёку. — Оля хочет приехать.
Настя медленно повернула голову. Юля причмокнула на её плече, и Настя замерла, пока причмокивание не утихло.
— Твоя сестра? — переспросила она одними губами. — Когда?
— Говорит, на этой неделе. На пару дней.
— Андрей, у нас месячный ребёнок.
— Я знаю, что у нас месячный ребёнок, — он сказал это тише, но злее. — Я потому и сказал ей: «Я поговорю с женой». Не «приезжай», а «поговорю».
Настя прошла в комнату, уложила Юлю в кроватку, постояла над ней тридцать секунд, не дыша, и вышла, аккуратно прикрыв дверь. Только после этого она позволила себе выдохнуть.
— На пару дней — это сколько? — спросила она в коридоре.
— Два дня.
— У людей «пара дней» растягивается, как жвачка.
— У моей сестры не растянется, — сказал Андрей. — Я ей объясню.
— Ты объясни, — Настя кивнула. — А я буду ходить по своей квартире на цыпочках и просить не шуметь. Как гостья.
— Ты злишься.
— Я не злюсь, я считаю, — Настя загнула палец. — Я сплю по три часа. Я кормлю каждые два. Я не помню, когда ела горячее. И сюда приедет человек, которого надо развлекать.
— Оля не требует развлечений.
— Ваша сестра требует внимания. Это одно и то же, только подаётся с другим соусом.
***
Настя набрала Люду вечером, когда Андрей ушёл в душ. Люда работала диспетчером на канатной дороге, сидела в стеклянной кабине над оврагом и жала кнопки, и её смена шла с шести вечера до шести утра — идеальная подруга для матери новорождённого.
— Говори, — сказала Люда. — У меня пустая кабина и полтора часа до первой группы.
— Ко мне едет сестра мужа.
— Надолго?
— На пару дней, — Настя усмехнулась в трубку. — Так сказано.
— Люблю такие формулировки, — Люда постучала ногтем по микрофону. — У меня знакомая Рита живёт в квартире, где семь человек. Она говорит: «К нам однажды приехал дядя на выходные и остался на шесть лет». Ты как?
— Я на нервах, Люда. Я реву от того, что у меня вилка упала. Мне не нужны люди в доме.
— Тогда скажи мужу «нет».
— Скажу «нет» — и я плохая жена, которая не пустила его сестру. Скажу «да» — и я идиотка.
— Не ссорься с ним, — сказала Люда твёрдо. — Это главное. Ссорься с сестрой, с матерью его, с домовым, но не с ним. Если он с тобой в одной лодке — ты вывезешь любое шапито. Если нет — тебя вывезут вместе с мебелью.
— Он вроде в лодке.
— Тогда пусти. Но с условиями, — Люда помолчала. — Настя, слушай сюда. Условия проговори при нём и вслух. Не «ну как-нибудь договоримся», а по пунктам. Как инструкцию по эксплуатации.
— Он скажет, что я ненормальная.
— Он скажет спасибо. Через четыре дня.
Настя вернулась в комнату, села рядом с мужем на край кровати и посмотрела ему прямо в лицо.
— Ладно, — сказала она. — Пусть приезжает. Одна. Два дня. В детскую не заходит. Телефон на беззвучном. Телевизор — вполсилы.
— Ты серьёзно с пунктами?
— Я серьёзно с пунктами, — Настя не отвела глаз. — Звони.
Андрей нажал вызов. Гудки шли долго, уползли в пустоту, и звонок оборвался автоответчиком. Он попробовал второй раз — то же самое.
— Не берёт, — сказал он.
— Спит, наверное.
— Оля? В девять вечера? — он набрал матери.
— Андрюша! — голос Галины заполнил комнату, и Андрей быстро убрал звук. — Ну наконец-то. Как Юлечка?
— Спит. Мам, где Оля?
— В поезде, — радостно сказала Галина. — Выехала днём. Я ей котлет наложила, она у тебя завтра к обеду будет.
Андрей поднялся с кровати и прошёл на середину комнаты, как будто ему стало мало места.
— В каком поезде? — спросил он ровно.
— В обычном. Плацкарт, боковая, ничего не досталось получше.
— Мам. Я сестре сказал: «Я поговорю с женой и позвоню». Я не звонил. Согласия не давал.
— Так ты же не откажешь, — удивилась мать. — Чего тянуть-то, билеты дорожают.
Настя смотрела на мужа. Он держал телефон у уха.
— То есть решили без меня, — сказал Андрей.
— Ой, ну не начинай, — мать зашуршала чем-то. — Родная кровь едет, а ты как в паспортном столе.
***
Галина положила трубку и сразу набрала сестру. Нина брала всегда с первого раза — она жила одна, работала приёмщицей на пункте сбора шерсти и вечерами скучала.
— Уехала, — сказала Галина. — Оля уехала к Андрею.
— Насовсем?
— Она говорит «пока осмотримся», — Галина села на табурет. — Нина, у неё план. Она город менять хочет. Игоря там на автомойку берут, квартиру снимут и осядут.
— А ты?
— А я тут, — Галина потёрла колено. — Сначала сын уехал. Теперь дочь с внучкой. Я в этой квартире одна, как пуговица на пальто.
— И сиди не сиди, — рассудила Нина. — Дети кочуют, а ты стены сторожишь. Продавай квартиру и езжай за ними.
— Куда ехать-то? К кому?
— К обоим сразу, — Нина оживилась. — У Андрея жильё большое, у Оли будет съёмное. Пока туда, пока сюда. Хоть при внуках.
— Андрей не обрадуется.
— Обрадуется, куда он денет мать, — Нина хмыкнула. — Ты подумай, Галя. Одной сидеть — это себя хоронить заранее.
Галина слушала и кивала, и в её голове уже складывалась картинка: чемодан, комната, внучка на коленях. О том, что в этой комнате будет спать чужая женщина с младенцем, она не думала.
***
Андрей не сказал Насте про поезд. Он сам вынес из маленькой комнаты коробки, застелил диван, положил свежее полотенце, поставил графин с водой. Он делал это со злостью, с силой заправляя простыню под матрас, будто наказывал мебель.
Наутро в двенадцать в дверь позвонили. Андрей открыл — и в проёме, кроме Ольги, стоял Игорь с двумя сумками и девочка лет шести, Даша, прижимавшая к животу рюкзак с единорогом.
— Здорово, братик! — Ольга шагнула внутрь и обняла его одной рукой.
Андрей не ответил на объятие. Он смотрел на сумки. Их было четыре, и одна была перевязана бельевой верёвкой.
— Что за цирк? — спросил он.
— Какой цирк, — Ольга сняла кроссовки. — Своя же квартира, чего кричишь.
— Я спрашиваю: что за цирк? — повторил Андрей. — Договор был про тебя. Одну. На два дня.
Настя вышла из коридора с Юлей в слинге, и её лицо стало белым, а потом очень спокойным.
— Здравствуйте, — сказала она ровно. — Я, видимо, чего-то не знаю.
— Настенька, — Ольга всплеснула руками. — Ну какая ты худенькая! Это Даша, она тихая-тихая. Игорь, поздоровайся.
— Здрасьте, — сказал Игорь и протащил сумку через порог.
— У меня дочери месяц, — Андрей заступил ему дорогу. — Месяц, понимаешь? Организм нулевой. Любой чих — и мы в больнице. А вы табором.
— Мы на пару дней, — быстро сказала Ольга. — Как квартиру снимем — сразу съедем. Честное слово. Андрюша, ну не на улицу же нам с ребёнком.
— Надо было думать до кассы.
— Мы думали, — Ольга вытерла невытираемую слезу. — Мы всё думали. Игорь работу нашёл, я гравировкой устроюсь, кубки, медали, у меня руки золотые. Два дня, братик. Два.
Даша стояла у стены и смотрела в пол. Андрей посмотрел на девочку, потом на жену, потом на верёвку на сумке.
— Заходите, — сказал он глухо. — Обувь в шкаф. Руки мыть сразу.
***
Он зашёл к Насте в спальню и закрыл дверь.
— Я не знал, — сказал он.
— Ты знал, что она в поезде.
— Знал. Про поезд знал. Про табор — нет.
Настя переложила Юлю на другую руку. Юля спала, приоткрыв рот, и это было единственное мирное, что осталось в квартире.
— Правила, — сказала Настя. — Я повторю, потому что теперь их трое. В детскую не заходят. Никто. Ни твоя сестра, ни её муж, ни девочка.
— Обещаю.
— Телефоны на беззвучном. Телевизор — тише.
— Сделаю.
— И сроки, Андрей, — Настя понизила голос. — Сроки вслух. Не «как снимут», а число.
— Два дня, — сказал он. — Плюс один на форс-мажор. Три. Больше — нет.
Через десять минут в зале заработал телевизор. Диктор объявлял результаты какого-то турнира, и звук стоял такой, что дрожала подставка. Настя вышла и остановилась в дверях.
— Игорь, простите, сделайте тише, — сказала она. — Пожалуйста, на минимум.
Игорь медленно повернул голову. У него было широкое лицо человека, привыкшего, что ему уступают.
— Я же не орал, — сказал он. — Это телевизор так сделан.
— У меня ребёнок спит за стенкой.
— Так пусть привыкает к жизни. Дети под трактором спят.
— Мой — нет.
Андрей взял пульт и убрал звук до двух полосок. Игорь дёрнулся.
— Э, — сказал он. — Я не слышу же ничего.
— Читай бегущую строку, — ответил Андрей. — У нас тут правила. Правило первое: тише.
***
Вечером Ольга полезла в шкафчик за сахаром и уронила на плиту железную банку. Грохот прокатился по квартире, как выстрел в железной бочке. Через секунду за стеной закричала Юля, и это был тот самый крик — резкий, испуганный, с захлёбом.
Настя добежала до кроватки в четыре шага. Она подняла дочь, прижала, стала качать, и у неё трясся подбородок.
— Я просила тише, — сказала она, выйдя в коридор. — Я вас очень просила.
— Она выскользнула, — Ольга держала банку двумя руками. — Я живой человек, а не робот.
— Живой человек берёт тяжёлое двумя руками.
— Ты мне будешь рассказывать, как посуду держать? — Ольга поставила банку. — Я двенадцать лет на кухне стою.
— Я вам буду рассказывать, как не будить младенца, — Настя говорила тихо. — Час на укладывание. Час. Я его потеряла из-за одного вашего движения.
— Ой, какие мы нежные.
— Мы не нежные. Мы измотанные.
Даша ушла в маленькую комнату и села на диван, поставив рюкзак себе на колени. Ольга заглянула, увидела дочь и сразу нашла новый повод.
— Андрей! — позвала она в коридор. — Ты посмотри, во что ты дочь мою превратил. Забилась в углу, боится пикнуть. Зашугал ребёнка!
Андрей вышел из спальни и встал напротив сестры.
— Ребёнка зашугали ты, — сказал он. — Когда потащили её в чужой дом без предупреждения и без брони. Дети всё чувствуют. Она сидит и ждёт, когда взрослые перестанут скандалить.
— Мы не скандалим.
— Мы скандалим с момента, как ты вошла.
***
Ночь получилась рваной. Телефон Ольги играл мелодию трижды: в двенадцать, в два и в пять утра. Телефон Игоря вибрировал на стеклянной полке так, что гудела вся стена. Юля просыпалась после каждого звука и требовала грудь и качания.
Утром Настя стояла в коридоре с красными глазами и белыми губами.
— Андрей. Поговори с сестрой, — сказала она. — Беззвучный режим. Это не каприз. Это две кнопки.
— Скажу.
— Скажи так, чтобы это было последний раз.
Андрей вошёл в зал, где Игорь уже листал каналы.
— Оля, Игорь, — сказал он. — Телефоны на беззвучном. Круглосуточно.
— А если срочное? — возмутился Игорь. — Мне с автомойки могут звонить.
— Вибрация в кармане. Не на полке.
— Это вообще что за режим такой? — Игорь бросил пульт на диван. — Я в гостях или в казарме?
— Ты в квартире, где живёт месячный ребёнок, — Андрей нагнулся и поднял пульт. — Хочешь свободы — снимай жильё. Кстати. Что с арендой? Я вчера весь вечер дома, и ни одного звонка в агентство не слышал.
Ольга оторвалась от телефона и сделала лицо человека, которого несправедливо обвинили.
— Мы смотрим объявления, — сказала она.
— Смотреть — это не искать. Искать — это звонить, договариваться о просмотре, ехать смотреть. Сколько квартир посмотрели?
— Андрюш, мы с дороги.
— Вы с дороги уже вторые сутки.
— Ну не гони нас! — Ольга встала. — Я всё-таки сестра тебе, а не подселенка какая-то.
— Ты сестра, — сказал Андрей. — Поэтому у тебя вообще есть дверь и диван. Подселенке я бы не открыл.
Ольга фыркнула и пошла в ванную. Через минуту оттуда потёк шум воды, и Настя постучала в дверь костяшками.
— Освободите, пожалуйста, — сказала она. — Мне купать Юлю. У нас время по режиму.
— Я только зашла!
— У меня дочь по часам.
Вода перестала литься. Ольга вышла с мокрыми руками и полотенцем на плече и прошла мимо Насти, задев её плечом.
— В собственном доме подождать нельзя, — сказала она в воздух. — Всё по расписанию, как в санатории.
— В санатории тише, — ответила Настя и внесла ванночку.
***
Вечером позвонила Галина. Андрей вышел с телефоном в подъезд, чтобы не шуметь.
— Сынок, мне Нина насоветовала, — начала мать с места. — Я, наверное, квартиру продам.
Андрей остановился на лестничной площадке.
— Зачем?
— Так вы все разъехались, — сказала мать. — Ты там, Оля теперь там. Что мне тут сидеть? Продам, приеду, буду при внучках.
— Мать, не спеши.
— Ты меня не хочешь, что ли?
— Я хочу, чтоб ты не осталась без жилья, — Андрей сел на подоконник, на каменный холод. — Я тут четыре года. У меня работа, ипотека закрыта на две трети, знакомые. А Оля тут двое суток и ни одного просмотра квартиры. Она не искала.
— Ну как не искала.
— Не искала, мам. Ни звонка. Я слышу, что в доме происходит, это моя профессия — слышать.
Галина помолчала и заговорила мягко-мягко, тем самым голосом, которым просят вынести мусор.
— Не торопи её, — сказала она. — Пусть обживётся. Ей тяжело, у неё ребёнок.
— У меня ребёнок месячный.
— Твой при матери. А моя Оля на чужбине.
— Она на чужбине в моей комнате, на моей простыне.
— Андрей!
— Мам, я тебе говорю как есть, — он поднялся. — Три дня. Дальше — никак.
***
Утром Андрей прикрепил к холодильнику магнитом лист бумаги. На нём чёрным маркером стояли три цифры: 1, 2, 3. Первая была перечёркнута двумя косыми линиями.
Ольга вышла на кухню в халате, увидела лист и остановилась.
— Это что? — спросила она.
— Это календарь, — сказал Андрей, застёгивая куртку. — Первый день пребывания гостей прошёл. Осталось два.
— Ты что, издеваешься?
— Я информирую.
— Ты мне бумажку на холодильник вешаешь, как счётчик в хостеле! — Ольга сорвалась на визг и сама же себя приглушила, оглянувшись на детскую. — Я тебе сестра!
— Ты мне сестра, которая договаривалась приехать одна и на два дня, — Андрей поправил ворот. — Приехала табором. Я прибавил день. Итого три. Это подарок, а не наказание.
— Подарок! — Ольга скрестила руки. — Родного брата слушать — кровь в глазах.
— Кровь в глазах у моей жены, — сказал Андрей. — От недосыпа. Ищи квартиру, Оля.
***
Он ушёл, а Ольга села к Игорю на диван и заговорила быстро, горячо, придвинувшись к его уху.
— Он спятил, — сказала она. — Совсем. Бумажку повесил. Числа вычёркивает.
— Я ему эту бумажку… — Игорь потянулся за пультом.
— Не надо ничего, — Ольга взяла телефон. — Сейчас будет по-другому.
Она набрала мать и сразу заплакала, красиво, в голос, с паузами.
— Мам… Мама, он нас выгоняет… Да… Бумажку на холодильник прибил, дни считает, как в гостинице… Мам, а Даша куда? На вокзал? Мы же не бомжи…
Галина перезвонила Андрею через четыре минуты. Он снял трубку на улице, стоя над открытым колодцем, с щупом в руке.
— Ты что творишь? — закричала мать. — Ты сестру на улицу?
— Я сестру предупредил.
— Какими бумажками? Люди же, не квитанции!
— Мам, — Андрей вынул из уха наушник. — Слушай медленно. Договорённость была: Оля, одна, два дня. Явились трое. Я добавил третий день сам. Календарь висит, чтобы никто потом не говорил: «Мы не знали».
— Ты матери своей перечишь из-за жены.
— Я матери своей объясняю, что у меня в доме тридцатидневный ребёнок, — Андрей повысил голос, и стоявший рядом коллега отошёл в сторону. — Настя рожала месяц назад. Тяжело рожала. Она не спит, не ест, у неё швы. И в этот дом приехали телевизор, звонки по ночам и сковорода на плите. Ты бы у себя такое стерпела?
— Я бы стерпела, — отрезала мать. — Я вас двоих в одной комнате растила.
— Значит, у нас разные представления о доме.
***
Он вернулся вечером и с порога услышал телевизор. Диктор объявлял погоду в регионах, и звук стоял на две трети шкалы. Андрей прошёл в зал, взял пульт из-под локтя Игоря и убавил до двух полосок.
— Опять? — Игорь развернулся всем телом. — Ты мне ещё воду по часам выдавать будешь?
— Я объяснил правила, — сказал Андрей. — Лучше займись арендой. У вас осталось два дня.
— Слушай, шурин, — Игорь встал. Он был выше на полголовы и шире вдвое. — Ты сейчас перед кем тут выступаешь?
— Перед человеком, который спит на моём диване и учит меня жить, — Андрей не отступил ни на сантиметр. — Хочешь громкость — сними однушку и включай на полную.
Игорь постоял, шумно выдохнул через нос и сел обратно. Ночью он говорил жене в темноте, кипел, мял подушку.
— Он меня унижает, — шипел Игорь. — При тебе, при ребёнке.
— Тише, — сказала Ольга. — Всё под контролем.
— Какой контроль? Нам три дня отмерили!
— Это мой брат, — Ольга легла на бок. — Я его с горшка знаю. Он покричит и сдуется. А с женой его я сама разберусь. Она девка мягкая, зашуганная, только вид делает.
***
На следующий день Ольга открыла дверь детской и вошла. Она шла к кроватке, вытянув руки, с особенной тётушкиной улыбкой.
— Ну дай я хоть посмотрю на племянницу, — заговорила она сладко. — Ты чего, кукусик…
Настя вышла из кухни и увидела её в детской. Она пересекла коридор так быстро, что Ольга даже не успела нагнуться, и вытолкала её за плечи в коридор, одним движением, как выносят мешок.
— Что вы тут делаете? — спросила Настя. — Я говорила: сюда не заходить.
— Ты руки от меня убери!
— Убрала, — Настя стояла в дверях, закрывая проём собой. — Организм девочки не окреп. Ей месяц. У вас в дороге двое суток, поезд, вокзал, автобусы. Вам понятно слово «инфекция»?
— Мне понятно слово «сумасшедшая», — Ольга задохнулась. — Ты что себе позволяешь в отношении родни мужа?
— Я позволяю себе защищать дочь.
— Андрей! — заорала Ольга. — Андрей, твоя жена меня толкает!
Андрей вышел из комнаты, посмотрел на Настю, на дверь детской и взял сестру за локоть.
— В зал, — сказал он.
— Она меня…
— В зал, Оля.
Он вывел её и поставил у окна.
— Ты зашла в детскую, — сказал он. — При запрете. Больше ни шагу туда. Ни ты, ни Игорь, ни Даша. Захочешь посмотреть на племянницу — попросишь Настю, и она сама тебе вынесет ребёнка на минуту, когда посчитает нужным.
— Я тётя!
— Ты гость, — сказал Андрей. — Тётя — это тот, кто помогает. Тётя привозит пелёнки и моет посуду. А не тот, кто тащит в дом бациллы.
Ольга заперлась в маленькой комнате и снова набрала мать.
— У него тут концлагерь, — плакала она в трубку. — В комнату не зайди, телевизор не включи, телефон не звони. Списки на холодильнике. Это не брат, мама. Это надзиратель.
***
Утром Андрей перечеркнул вторую цифру. Ольга увидела лист, дождалась, пока хлопнет входная дверь, сорвала бумагу вместе с магнитом и утопила её в мусорном ведре, придавив сверху кожурой.
Вечером на холодильнике висел новый лист. Цифры 1 и 2 были перечёркнуты, а цифра 3 обведена жирным кружком, двойным, с нажимом.
— Это уже болезнь, — сказала Ольга, стоя перед холодильником.
— Это последний день, — сказал Андрей, проходя мимо. — Завтра к восьми вечера квартира должна быть свободна. Вещи, люди, зубные щётки.
— А если мы не найдём жильё?
— Найдёте хостел. В городе их девять.
— С ребёнком в хостел?!
— С ребёнком в квартиру, — ответил Андрей. — Которую надо было искать двое суток, а не сериалы смотреть.
***
Поздно ночью Настя сидела на кровати и тихо говорила с мужем, а Юля сопела в кроватке.
— Андрей. Я поеду к Люде, — сказала она. — На эти дни. У неё смены по двенадцать часов, квартира пустая, я там как в санатории. Она сама предлагала.
— Нет.
— Я не выдержу ещё одну ночь с этими звонками.
— Нет, — повторил Андрей. — Ты слышишь, как это звучит? Хозяйка с младенцем уезжает из своего дома, чтобы гостям было комфортно. Это капитуляция. После такого они отсюда не выйдут никогда.
— Мне уже плевать на принципы.
— А мне нет, — он взял её руку. — Настя, если ты уедешь, они займут детскую через два часа. Я их знаю.
Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. Ольга стояла в коридоре с пустой кружкой в руке и слушала. Потом толкнула дверь плечом.
— Так, — сказала она с ходу. — Я всё слышала. И правильно. Если Насте сестра мужа не нравится — пусть съездит к подруге. Пару месяцев поживёт, отдохнёт, а мы тут по-семейному…
— Стоп, — Андрей встал. — Это наш дом. Никаких «пару месяцев». И у тебя остался один день.
— Один? — Ольга усмехнулась и вынула телефон из кармана халата. — Сейчас посмотрим.
Она нажала вызов и включила громкую связь.
— Мама! — сказала она. — Мама, Андрей требует, чтобы мы завтра выселились. С ребёнком. На улицу.
— Андрей! — голос матери заполнил коридор. — Мы же договаривались! Оля живёт у тебя, пока не устроится на работу и не получит первую зарплату!
Андрей замер. Настя, вышедшая в коридор с одеялом на плечах, медленно повернула голову к мужу.
— Какая первая зарплата? — спросил Андрей.
— Ну обычная, — сказала мать. — Месяц отработает, аванс, потом расчёт. Ей же на залог надо, за два месяца вперёд просят, ты сам знаешь.
— То есть полтора-два месяца.
— Ну примерно.
— Такой договорённости не было, — Андрей говорил очень ровно. — Никогда. Ни в одном разговоре. Ни со мной.
— Была, — уверенно сказала Галина. — Мы с Олей это обсуждали.
— Вы с Олей обсуждали. Не со мной, — Андрей забрал у сестры телефон и поднёс к своему лицу. — Мам, повторяю для записи. Завтра к восьми вечера Оля, Игорь и Даша выезжают. Всё.
Он вернул телефон, положил его сестре в ладонь и пошёл в комнату. Настя стояла в коридоре и смотрела в спину Ольге.
— Вы знали, — сказала она. — Вы с самого начала знали, что едете на два месяца.
— На сколько надо, — ответила Ольга. — Я к брату приехала, а не к тебе.
***
Ночью Настя проснулась от того, что над ухом жужжал комар. В зале настежь было открыто окно, и с улицы тянуло холодом, а из-под абажура доносился тонкий писк.
Она прошла в зал. Игорь лежал на диване поверх покрывала, в трусах и футболке, и телевизор светил на него без звука.
— Окно закройте, — сказала Настя. — Комары летят.
— Мне душно, — ответил Игорь, не поворачиваясь.
— У меня ребёнок в соседней комнате. Её покусают — она будет орать всю ночь.
— Так закрой дверь детской.
— Закрыто. Окно откройте на щель, вот ручка, поверните вниз.
— Слушай, — Игорь всё-таки сел. — Я тебе не малолетний. Я в этой квартире тоже человек.
— Вы в этой квартире гость на последние сутки, — сказала Настя. — Окно. Пожалуйста.
Игорь окно не закрыл. Его закрыл Андрей, встав в четыре утра, и утром он зашёл в маленькую комнату и сказал в темноту, где спали трое:
— Предупреждаю. Сегодня последний день.
***
Но день прошёл, а ничего не изменилось. Ни звонков в агентства, ни поездок, ни собранных сумок. В шесть вечера Андрей попытался открыть дверь маленькой комнаты, но она была чем-то прижата изнутри.
— Открой, — сказал Андрей.
— Не открою, — отозвалась Ольга из-за двери. — Мы тут живём. Сколько надо, столько и будем. Полицию вызывай, если смелый. Пусть приезжают и смотрят, как брат сестру с ребёнком выставляет.
— Оля, открой дверь.
— И не подумаю!
Игорь добавил из глубины комнаты:
— Иди бумажки свои рисуй.
Андрей отошёл от двери и постоял в коридоре секунд двадцать. Потом он пошёл в спальню, где Настя кормила Юлю, сел на корточки рядом и заговорил тихо.
— Собирайся, — сказал он. — Поедешь к Люде. На одну ночь.
— Ты же сам говорил — капитуляция.
— Это не капитуляция. Это эвакуация, — Андрей посмотрел ей в глаза. — Настя. Мне нужно, чтобы вас с Юлей в квартире не было. Три часа. Я всё решу.
— Что ты собрался делать?
— Уборку.
— Андрей.
— Уборку, — повторил он. — Без жертв. Слово даю.
***
Он отвёз их к Люде, занёс сумку с пелёнками, вернулся к машине и заехал по дороге в хозяйственный магазин на углу. Покупал он две вещи: респиратор с двумя фильтрами и самый едкий освежитель воздуха в большом баллоне — «Хвойный лес, промышленная концентрация», тот, от которого щиплет в носу за три метра.
Когда он открыл входную дверь, в коридоре мелькнула Ольга — она бежала из кухни в маленькую комнату, на ходу подхватывая халат, и захлопнула дверь за собой. Щёлкнул шпингалет.
Андрей надел респиратор. Ремешки легли на затылок, стекло очков слегка запотело. Он поднял баллон, тряхнул его и нажал клапан.
Шипящее облако пошло по коридору, по залу, по кухне. Он шёл вдоль стен и распылял равномерно, как маляр, не жалея. Плотная химическая сладость забила квартиру мгновенно.
Через минуту из маленькой комнаты раздался кашель, потом визг, потом дверь распахнулась — комод отъехал по паркету со скрежетом.
— Что это?! — заорала Ольга. — Ты чем брызгаешь?!
Андрей не ответил. Сквозь респиратор его голос вышел глухим и жутким, как у водолаза.
— Обработка от комаров, — сказал он и шагнул в их комнату.
— Не смей!
Он нажал клапан и повёл рукой по комнате — по дивану, по занавеси, по воздуху над сумками. Облако легло на всё.
— От комаров, — повторил Андрей. — Вон летали. Средство профессиональное. Пары тяжёлые, оседают четыре часа, на это время помещение покидают все люди и животные.
— Ты нас травишь?! — Ольга закрыла лицо халатом. — Ты нас убить решил, ненормальный?!
— Я решил избавиться от кусающих, — ответил он из-под маски. — Твой муж виноват, нечего было открывать окно. Инструкция на баллоне. Хотите — читайте. Только быстро, я ещё коридор не добил.
Игорь выскочил в трусах, растирая глаза, и закашлялся.
— Ты вообще… ты понимаешь, что тут ребёнок?!
— Я про ребёнка вам третий день говорю, — Андрей повернул баллон в его сторону и пустил короткий пшик под потолок. — Про своего. Месячного.
Даша заревела, села на пол и стала тереть глаза кулаками. Ольга схватила дочь и оттащила в коридор.
— Проклят будешь! — кричала она. — Я матери всё расскажу! Ты мне не брат! Ты гадина!
— Я хозяин, — сказал Андрей и нажал клапан снова.
***
Сумки собрали за десять минут. Игорь вылетал из комнаты с наполовину застёгнутой курткой, Ольга кидала в пакет вещи, не разбирая, и они уехали, не попрощавшись, — вниз по лестнице, мимо лифта, с топотом и кашлем.
Андрей выждал две минуты, снял респиратор и открыл все окна на проветривание. Ветер потянул сквозняком, и через десять минут в квартире было свежо, прохладно и абсолютно тихо.
В мусорном ведре лежал пустой баллон. На этикетке не было ни слова про насекомых: обычный освежитель для помещений, самый дешёвый и самый душный из всех, что нашлись на полке. Ядом он и не собирался брызгать — но сестре сказал «яд», и сестра поверила.
Телефон зазвонил через двадцать минут.
— Андрей! — мать не кричала, она гремела. — Что ты сделал?! Оля с ребёнком на вокзале сидит! Она говорит, ты их газом травил!
— Я освежил воздух, — сказал Андрей, стоя посреди чистой комнаты.
— Ты чем травил?!
— Хвойным лесом, промышленная концентрация. Двести двадцать рублей. Хочешь — сфотографирую инструкцию.
— Ты издеваешься?
— Я выкурил осу, — сказал Андрей ровно. — Свою сестру. С выводком. Она трое суток жалила мою жену и будила мою дочь, а на четвёртые заперлась в моей комнате и заявила, что будет жить сколько захочет.
Мать замолчала. В трубке слышалось её тяжёлое дыхание.
— Родную кровь, — сказала она с горечью. — Из дома. С девочкой.
— Родная кровь получила три дня, диван, полотенце и график. И плюнула на всё.
— Ты жестокий.
— Я спокойный, — сказал Андрей. — Жестокий — это когда в дом с месячным ребёнком въезжают втроём без спроса и ставят телевизор на две трети.
Мать перевела дух и вдруг заговорила совсем другим тоном — деловым, почти бодрым.
— Ну ладно, — сказала она. — Хорошо. Раз комната у тебя всё равно освободилась, я тогда скоро приеду. Квартиру, наверное, всё-таки продам, Нина права…
— НЕТ, — сказал Андрей.
— Что «нет»?
— Нет, — повторил он. — Ни приезда, ни продажи. Хочешь в гости — за месяц, по согласованию, на три дня, когда Юле будет полгода. И одна.
— Андрей, я мать!
— Я в курсе, — сказал он. — Всё, мам. До связи.
Он положил трубку и выключил звук.
***
Галина осталась сидеть с погасшим телефоном в руке, в своей комнате, где на стене висели две школьные фотографии. Она ругала сначала Ольгу — «не могла тихо посидеть, обязательно нужно было брата до кипения довести, дура взрослая». Потом Андрея — «вырастила, выучила, а он мать через дверь не пустит».
А потом она нашла главного виновного и успокоилась. Виновата была Настя. Уехала на ночь к подруге — значит, знала. Знала и молчала. При ней бы Андрей не посмел взять баллон и надеть маску, при жене-то он всегда мягче.
— Невестка, — сказала Галина в пустоту и поджала губы. — Всё она. Тихая-тихая, а мужиком управляет, как краном.
Она набрала Нину и проговорила с ней час. Ольге в этот час никто не позвонил.
***
Андрей вымыл в маленькой комнате пол, снял с дивана белье и запустил машинку. Он вынес мусор, протёр подоконник, поставил на место комод и сдвинул детскую кроватку обратно к стене. Лист с тремя цифрами он снял с холодильника, сложил вчетверо и убрал в ящик — на память.
Потом он позвонил жене.
— Всё чисто, — сказал он. — Свежо, тихо, пусто. Могу за вами приехать.
Настя кормила Юлю у Люды на кухне, придерживая дочь одной рукой, а телефон — плечом.
— Да, — сказала она. — Было бы здорово.
— Через сорок минут буду.
— Андрей, — Настя помолчала. — Что ты там всё-таки делал?
— Уборку, — сказал он. — Вывел кусачих. Оказалось, достаточно одного баллона и правильного вранья.
— А твоя мать?
— Ей я сказал правду, — ответил Андрей. — Обе правды. И про баллон, и про то, что комната больше никому не сдаётся.
В трубке Юля громко причмокнула, и Настя засмеялась.
— Приезжай быстрее, — сказала она. — Нам домой пора.
Андрей взял ключи от машины и вышел в чистый, пустой, наконец-то свой коридор.
КОНЕЦ
Он жил «ради семьи», пока не понял, что в этой семье его никто не слышит. И перестал быть просто удобным человеком