– Невестка у нас бесплатная прислуга, – смеялась свекровь в трубку. – Сиделка тысяч тридцать в месяц возьмёт, а эта даром ходит. Ещё и продукты свои таскает.
Я стояла в прихожей с двумя пакетами. Дверь на кухню была прикрыта, и в щель я видела только её локоть и край клеёнки в подсолнухах. Ключ Римма Фёдоровна сама отдала мне в марте: на синей пластмассовой бирке шариковой ручкой было выведено «Инна». Открыла я тихо, думала, она прилегла после обеда.
Не прилегла.
– Да куда она денется, Люсь, – продолжала свекровь, и ложечка звякнула о чашку. – Я им шестьсот тысяч на квартиру дала. Пусть отрабатывает.
Мне сорок один год. А я стояла под дверью, как школьница у учительской.
На тумбочке у зеркала лежала мужская кожаная перчатка. Одна, левая. Откуда у вдовы мужская перчатка в мае, я так и не узнала. А запомнила почему-то её, а не своё лицо в зеркале.
Прошла на кухню, не разуваясь. Поставила пакеты на стол, прямо рядом с её чашкой.
– Люсь, я перезвоню, – сказала свекровь и положила телефон экраном вниз.
– Я всё слышала, Римма Фёдоровна.
– Ну и слышала. – Она поправила очки. – Я где-то соврала?
Семь недель. В конце марта она оступилась на обледенелых ступеньках у рынка: трещина в лодыжке, гипс на месяц. Я логопед в детской поликлинике, приём до пяти, и весь тот месяц каждый вечер ехала к ней через весь город с пересадкой. Варила, мыла полы, возила на снимок, помогала забраться в ванну. Гипс сняли в конце апреля, врач велел ходить и разрабатывать ногу. А я всё равно ездила по субботам, потому что «окна же сама не помою» и «шторы же не сниму».
– Эти деньги были подарком, – сказала я. – Вы сами так сказали на новоселье. При всех.
– Подарок, Инночка, это когда благодарны. – Она отпила чаю. – А я, между прочим, два года твоего Тёмку из сада забирала, когда ты на логопеда переучивалась. Бесплатно. Никто мне спасибо в конверте не носил.
– Я вам не прислуга.
– А кто? – Она удивилась. Искренне, вот что противно, если честно. – Родня так и живёт. Сегодня ты мне, завтра я тебе.
– А завтра вы мне что?
– Я тебе, между прочим, ключ доверила. Люська вон своей невестке ключей не даёт.
– Вы мне его дали, чтобы я открывала, когда вы встать не могли.
Не ответила. Посмотрела на пакеты: из одного торчали батон и пучок укропа.
– Окна я сегодня мыть не буду, – сказала я. – И в следующую субботу тоже.
– Ну-ну, – ответила свекровь и снова взяла телефон.
Я ушла. Пакеты оставила, не тащить же обратно укроп.
***
Стас пришёл с дежурства в девятом часу. Он мастер на водоканале, в мае у них вечно что-то прорывает, и первые сорок минут дома говорить с ним бесполезно. Я подождала сорок минут. Потом рассказала всё, слово в слово, даже про укроп.
– Мать пошутила, – сказал он, не поднимая глаз от тарелки. – Она с Люсей всегда так. Они друг про друга и не такое говорят.
– А «пусть отрабатывает» – тоже шутка?
– Инн. Она нам квартиру купить помогла.
– Помогла. Подарила. Это теперь разные вещи?
– Не цепляйся к словам.
– Стас, она сказала «отрабатывает». Про меня. Если бы моя мама так про тебя сказала, ты бы тоже решил, что это шутка?
– Твоя мама в Кинешме живёт и на меня не жалуется.
– Потому что ты ей ни разу окна не мыл.
Он положил вилку и уставился мимо меня, на холодильник, где висел магнит из Анапы. Долго смотрел. Я решила тогда, что он просто устал.
– Ты не представляешь, как ей там одной, – сказал он наконец.
– Представляю. Я месяц там каждый вечер была, а потом все субботы. А ты – два раза.
Тут он встал и ушёл в ванную. Дура я была, что начала при Тёмке: тот сидел в комнате с открытой дверью и делал вид, что учит биологию.
Минут через десять он вышел на кухню за яблоком.
– Мам, а бабушка теперь обиделась?
– Не знаю, – сказала я. – Спроси у неё сам.
Он подумал, взял два яблока вместо одного и ушёл обратно. Дверь на этот раз закрыл.
Около одиннадцати у Стаса зазвонил телефон. Он вышел на балкон и прикрыл за собой дверь, но не до конца: её у нас перекосило ещё прошлой зимой, и она не закрывается.
– Мам, ну не начинай, – говорил он вполголоса. – Я же не отказываюсь. Я же каждый месяц.
Я пошла на кухню налить воды, и он замолчал на полуслове.
– Кто звонил?
– Мать. Давление.
Лёг спать, так и не сказав, что там у него каждый месяц.
Чужих в дом не пускают
Помощницу мне нашла Галя из регистратуры. Надежда Михайловна, пятьдесят два года, третий год убирает у нашей заведующей и у её матери. Два раза в неделю, две тысячи за приход, в месяц выходит шестнадцать тысяч. Я посчитала всё в среду вечером на обороте квитанции за свет и подвинула бумажку Стасу.
– Половину плачу я, – сказала я. – Из своей зарплаты. Маме твоей чистота, мне мои субботы.
Он долго смотрел на бумажку. Потом кивнул, и видно было, что ему полегчало.
– Только давай вместе к ней съездим, – сказал он. – Одна ты ей это не скажешь. То есть скажешь, но она не услышит.
Не помню уже, кто из нас придумал взять торт. Кажется, я. Купили «Медовик» в кондитерской у остановки, и в воскресенье к обеду стояли у её двери. Позвонили, как чужие. Ключ с биркой лежал у меня в сумке, но открывать им я не стала.
Римма Фёдоровна вышла в выходном халате, причёсанная. Торт взяла, на меня не посмотрела.
Сына выслушала молча. Он говорил хорошо, спокойно, я даже удивилась: про Надежду Михайловну, про рекомендации, про то, что половину плачу я.
– Чтобы чужая баба по моим шкафам лазила? – сказала свекровь, когда он закончил. – У Зинаиды с третьего такая помощница серьги унесла. Золотые.
– Надежда Михайловна у нашей заведующей третий год, – сказала я. – Ни одной ложки не пропало.
– У заведующей пусть и убирает.
– Мам, ну а кто тогда? – спросил Стас.
Она не ответила. Отвернулась к окну, где на подоконнике в банке с водой проросла луковица, длинные зелёные перья. Смотрела на эту луковицу, наверное, с минуту. Я уже решила, что разговор кончен.
– Мне ведь не полы нужны, – сказала она вдруг тихо, не оборачиваясь. – Мне.
И замолчала. Плечи у неё опустились, как у человека, который долго стоял в очереди и понял, что окошко закрыли.
Муж шагнул к ней. А она будто этого шага и ждала, чтобы собраться: выпрямилась и повернулась уже с другим лицом.
– А раз своим некогда, сама справлюсь. Ползком. – И посмотрела на меня. – Ты, Стасик, лучше у жены спроси, сколько она мне должна. Она у тебя считать умеет. Вон, на бумажке всё посчитала.
– Я вам ничего не должна, – сказала я.
Свекровь улыбнулась. Этой улыбки я тогда не поняла совсем. А муж почему-то покраснел и полез в карман за ключами от машины.
«Медовик» остался у неё на столе нераскрытым.
В машине Стас молчал до самого моста. Потом сказал, глядя на дорогу:
– Может, зря мы с тортом. Как будто откупаемся.
– Мы не откупаемся. Мы предлагали шестнадцать тысяч в месяц, чтобы у твоей матери были чистые окна.
– Восемь, – поправил он. – Восемь предлагала ты.
И замолчал уже до самого дома. У подъезда долго искал, куда встать, хотя места было полно.
***
В четверг Тёмка пришёл из школы на два часа позже. Я была на работе, телефон он не брал, а в половине седьмого вошёл, бросил рюкзак в коридоре и сразу к себе.
– Где был? – спросила я через дверь.
– У бабушки.
Она позвонила ему сама, прямо на перемене. Позвала на блины. Тёмке тринадцать, от блинов он не отказывается никогда, тут я его понимаю.
За ужином он ковырял макароны и молчал. Отец был на смене. Я не торопила. Логопед быстро учится не торопить: ребёнок, которого подгоняют, замолкает совсем.
– Бабушка плакала, – сказал он наконец.
– Из-за чего?
– Из-за тебя. Сказала, ты её бросила с больной ногой. Что она по стенке до туалета ходит.
Я видела, как она ходит. С палочкой и довольно бодро: две недели назад сама спустилась в аптеку на первом этаже. Но говорить это сыну я не стала.
– Я не бросила. Я предложила ей помощницу и половину оплачивать сама. Она отказалась.
Тёмка кивнул, но как-то не мне, а тарелке.
– А ты правда у неё шестьсот тысяч взяла?
Вот, значит, как. Блины.
– Мы взяли. С папой, на первый взнос за эту квартиру. Она сама их дала. Сказала, что дарит.
– А бабушка сказала, что папа ей до сих пор отдаёт, – он поднял на меня глаза. – Каждый месяц. А ты не знаешь, потому что ты гордая и тебе нельзя говорить.
Я как раз резала хлеб. Так и осталась с ножом над половиной батона.
– Мам?
– Ешь, – сказала я. – Остынет.
Потом взяла телефон, нашла Стаса. Смотрела на его имя, пока экран не погас. Звонить не стала. Такие вещи не спрашивают у человека, который стоит по колено в воде у прорванной трубы.
Восемь тысяч каждого десятого
Стас вернулся в пятницу утром, в девятом часу. Я отпросилась до одиннадцати, первый приём перенесла. Сварила ему пельмени, поставила тарелку и села напротив.
– Сколько ты отдаёшь матери?
Он даже не сделал вид, что не понял. Положил ложку.
– Тёмка сказал?
– Бабушка сказала Тёмке. Тёмка мне. Сколько?
– Восемь тысяч. Каждого десятого.
– С какого времени?
Он потёр лицо ладонями, долго, как будто умывался без воды.
– Когда она деньги давала, сказала мне отдельно, на лестнице: это в долг, сынок, как сможешь, так и вернёшь. Только Инне не говори, она гордая, откажется, и останетесь без квартиры. А на новоселье при всех сказала: подарок. Я и подумал, пусть так. Тебе так легче было. Начал через год, когда меня мастером сделали.
Пять лет. Я не стала доставать телефон, посчитала в уме. Шестьдесят месяцев по восемь тысяч. Четыреста восемьдесят.
Из нашего бюджета. Из тех денег, которых нам вечно не хватало до зарплаты и из-за которых я два раза в год садилась с тетрадкой выяснять, куда они деваются.
– Я пять лет думала, что это мы на продуктах не умеем экономить, – сказала я. Глупость сказала, но другое не шло.
– Я хотел сказать, когда закончу. Думал, отдам всё и скажу. Мол, мы ей ничего не должны, живи спокойно.
– А она в это время говорила Люсе, что я отрабатываю.
Он посмотрел в окно.
– Она мои переводы долгом не считает, – сказал он глухо. – Говорит, сын матери помогает, это другое. Долг – это вы с квартирой.
– То есть долг – это я.
Он ничего не ответил. Встал, отнёс тарелку в раковину, пельмени так и не доел.
– Закажи выписку, – сказала я ему в спину. – По переводам ей. За все пять лет.
– Зачем?
– Хочу видеть.
Заказал прямо при мне, в приложении. Банк ответил, что выписка за такой период будет готова в течение пяти рабочих дней.
***
Ночью я не спала. Лежала, слушала, как муж дышит, потом ушла на балкон. Дверь опять не закрылась.
Пенсия у Риммы Фёдоровны девятнадцать тысяч, она тридцать лет проработала кассиром в сберкассе. Восемь от сына для неё почти половина всего, что есть. А дачу, с которой взялись эти шестьсот тысяч, она продала, хотя любила. Каждое лето там крыжовник, банки, маленький Тёмка на раскладушке под яблоней. И смеялась она тогда в трубку, возможно, так, как смеются, чтобы подружка не подумала, что тебя все забыли. Или мне просто хотелось так думать.
Я открыла переписку с ней и набрала: «Римма Фёдоровна, давайте забудем. В субботу приеду». Посидела над этим минут десять. Стёрла по одной букве.
В понедельник отпросилась с обеда и поехала к Ларисе Олеговне, сестре моей подруги. Она юрист, принимает в конторе над аптекой, и в коридоре у неё стоят три стула для очереди. Я сидела на среднем и смотрела в окно на дом напротив. Там с зимы меняли балкон на четвёртом этаже: старое остекление сняли, новое так и не поставили, и на голых перилах висел детский зимний комбинезон, красный. Май кончался, а он висел. Я всё думала, чей он и почему его не снимут. Впрочем, не о том речь.
– Расписки не было? – спросила Лариса Олеговна, выслушав. – Договора займа?
– Ничего.
– Тогда доказать, что это был заём, почти невозможно. По бумагам это подарок. Переводы мужа – его добрая воля. Требовать у свекрови назад ты ничего не сможешь. Да и не нужно, по-моему.
– Я не хочу требовать. Я хочу вернуть остаток. Сто двадцать тысяч.
Она посмотрела на меня поверх очков.
– Вернуть ты можешь что угодно и кому угодно. Переводом, со своего счёта. В назначении платежа пиши прямо: окончательный возврат средств, полученных на первоначальный взнос. Чек сохрани. Только подумай, чего ты этим добиваешься.
– Чтобы слово «отрабатывает» больше не звучало.
– Это не деньгами решается, – сказала она. Но спорить не стала.
Сто двадцать тысяч у меня были. На накопительном счёте, куда я два года откладывала Тёмке на брекеты. Ортодонт ждал нас в конце июня.
Выписка пришла в четверг. Шестьдесят строчек одна под другой, каждое десятое число: восемь тысяч, получатель Римма Фёдоровна В. Я распечатала её на работе, пока никто не видел. В пятницу перевела сто двадцать тысяч и распечатала чек там же. Сложила всё в один конверт: выписку, чек и ключ с синей биркой.
Стас сказал, что в субботу поедет со мной. Я тогда так и не поняла: чтобы поддержать меня или чтобы успеть её предупредить.
Ключ с синей биркой
В субботу к одиннадцати мы поднялись на её площадку. Пятый этаж, лифта нет. Стас остался пролётом ниже, у окна, где на подоконнике кто-то из соседей держал алоэ в трёхлитровой банке из-под огурцов. Алоэ разрослось так, что лезло из банки во все стороны.
Я позвонила. Открыли не сразу: я слышала палочку по линолеуму, потом цепочку.
– О. Явились, – сказала свекровь. Посмотрела на меня, потом ниже, на Стаса. – Опять с тортом?
– Нет, – сказала я и протянула конверт. – Вчера я перевела вам сто двадцать тысяч. Здесь чек. И выписка по Стасовым переводам за пять лет, там четыреста восемьдесят. Всего шестьсот. Больше мы вам ничего не должны.
Конверт она не взяла. Тогда я вынула чек сама и держала перед ней, пока она не прочла назначение платежа. Губы у неё шевелились.
– Видела я вчера сообщение, – сказала она. – Думала, банк ошибся. – И подняла глаза. – Ты мне деньги в лицо суёшь?
– Я вам долг возвращаю. Вы же сами назвали это долгом. Не мне, Стасу.
Свекровь посмотрела вниз, через перила.
– Сказал ей, значит. Эх ты.
Муж ничего не ответил. Стоял у своего алоэ, руки в карманах.
Я вытряхнула из конверта ключ. Бирка звякнула о кольцо.
– И это. По субботам я больше не приезжаю. Ни даром, ни за деньги.
Вот тут она взяла. Ключ, не конверт. Повертела бирку, провела пальцем по моему имени, уже полустёртому.
– Сама ведь подписывала, – сказала она тихо. – В марте. Лежала с ногой и подписывала, чтобы ты с моим запасным не перепутала. – Помолчала. – Я ведь Люсе так. Языком. Ты что, никогда языком не болтала?
Я чуть не сказала «болтала». Правда, чуть не сказала. Стояла и понимала, что всё это ещё можно развернуть: забрать ключ обратно, сказать «ладно, ставьте чайник». Один шаг назад, и всё как было.
А как было, я помнила. Окна, шторы, укроп.
– Болтала, – сказала я. – Только внуку потом не пересказывала.
Она выпрямилась. Палочку переставила из руки в руку.
– Раз вы в расчёте, то и я в расчёте, – сказала свекровь. – Тёмку ко мне пускать будешь или тоже по квитанции?
– Тёма не маленький. Захочет, приедет сам.
– Ну вот и езжайте.
Дверь закрылась. Цепочку она накинула громко, чтобы мы слышали. Конверт с выпиской так и остался у меня в руке.
На лестнице муж забрал его у меня, сложил пополам и сунул в задний карман джинсов. До машины мы не сказали друг другу ни слова. В машине тоже.
***
Сейчас конец августа.
Стас по субботам ездит к матери. Один. Я видела из окна, как он грузит в багажник ведро, швабру и пакет с тряпками. Моет у неё окна, снимает шторы. Сам. Меня с собой не зовёт, и я не прошусь. Переводы он прекратил, сказал, что сам так решил. А может, и не прекратил: в его телефон я больше не заглядываю.
Деньги свекровь не вернула. Потратила или так и держит на счёте, не знаю.
Тёмка был у неё два раза, с отцом. Возвращается сытый и молчаливый. Во второй раз сказал только, что бабушка спрашивала, чем я кормлю папу, раз он такой худой. Про меня больше ничего.
А недавно, уже перед сном, он крикнул из своей комнаты:
– Мам, а бабушка нам теперь кто?
– Бабушка, – сказала я. – Тебе бабушка.
Он помолчал и больше не спрашивал. Я долго лежала и думала, правильно ли ответила.
Брекеты перенесли на ноябрь. Ортодонт сказал, что ничего страшного, но Тёмка, по-моему, обиделся, хотя виду не подаёт. Я снова откладываю, с каждой зарплаты.
В июле мне позвонила Люся. Та самая. Я взяла трубку, сказала «алло». Она помолчала секунд десять и отключилась. Больше не звонила. Чего она хотела, я так и не поняла.
А на прошлой неделе Стас вернулся от матери поздно, сел на кухне и долго не включал свет.
– Ты по бумагам была права, – сказал он в темноте.
– А не по бумагам?
– А не по бумагам она теперь по субботам ставит на стол две чашки. Я пью из одной. Вторую она потом убирает обратно в шкаф. Чистую.
Я ничего не ответила. Налила ему чаю и ушла спать. Утром чашка стояла полная.
Сто двадцать тысяч. Брекеты, отложенные до ноября. Муж, который по субботам уезжает с ведром. Свекровь, которая мне теперь никто. Зато больше никто не скажет Люсе в трубку, что я у кого-то отрабатываю.
Вот и скажите мне честно. Вы бы тоже отдали свекрови деньги, отложенные сыну на брекеты, лишь бы она больше не могла сказать «отрабатывает»? Или продолжали бы ездить к ней по субботам, раз когда-то взяли у неё на квартиру?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
— Хватит решать за меня, где мне жить и кого спасать! Я вам не чемодан без ручки! – крикнула я и впервые сказала «нет»