– Тонь, подкинуть до калитки? – крикнул из автобуса Лёшка.

– Тут двести метров, – сказала я. – Езжай.

Автобус ушёл, а я пошла по обочине мимо канавы. Малина у мостика уже отцвела. Значит, огурцы в теплице переросли, и завязь ушла в ботву.

Раньше приехать не вышло: сестра в городе упала на лестнице и сломала руку, и две недели я резала ей хлеб и застёгивала на ней кофту.

Забор я увидела метров за сорок.

Серый профнастил в мой рост шёл поперёк участка – от угла бани до старой яблони. Новые столбы, свежая земля вокруг каждого. Ровно, по линеечке, как будто тут всегда так и было.

За забором остались теплица и колодец.

– Тонь! – окликнула с той стороны дороги Зоя Петровна. – Приехала?

– Приехала, Зой. А это что у нас?

– Так в среду ставили, целый день сверлили. – Она подошла к своей калитке. – Я думала, ты знаешь.

Я поставила сумку на траву и постояла.

Потом пошла вдоль железа до самого конца, до межи с Зоиным огородом. Ни калитки, ни щели. Листы заходили внахлёст, снизу подрезаны по земле.

– Антонина Сергеевна, вы приехали.

Влада стояла со своей стороны, у угла бани. В халате, с телефоном в опущенной руке.

– Влад, а это что?

– Забор.

– Я вижу, что забор. Мне же в теплицу ходить как?

– Никак, – сказала она. – Теплица на нашей стороне.

Я взялась за столб. Железо уже нагрелось на солнце.

– Теплицу ставила я. Поликарбонат мы с Зоей вдвоём гнули, я за него из пенсии три месяца отдавала.

– Это ваши дела. Земля моя.

– Половина твоя. Вторая моя. Мы этот участок с Артёмом на двоих брали, в двенадцатом году, и записали пополам. Половину я своими деньгами платила.

– Вот на своей и распоряжайтесь.

Над её головой на новом столбе висела гирлянда – лампочки в пластиковых чашечках, ещё не включённые.

– Артём где?

– На смене, приедет в четверг. – Влада убрала телефон в карман халата. – Вы что, правда не знаете? Артём мне свою половину подарил. В апреле, у нотариуса. Дарственная.

Я молчала дольше, чем надо было.

– Не знаю, – сказала я.

– Ну вот теперь знаете.

– И ещё, – добавила она уже спокойно, по-деловому. – Через нашу сторону не ходите. И машину мы теперь ставим у ворот, на пятачке. Вы там дрова не складывайте.

Я донесла сумку до крыльца. Рассаду вынула и поставила в тень, к стене, чтоб не сгорела.

Потом сходила в сарай.

Замок висел на гвозде ещё с тех времён, когда муж запирал баню, – большой, амбарный, с двумя ключами на кольце. Ворота у нас одни, старые, железные, с улицы. Заезд тоже один, и он на моей половине.

Я свела створки и повесила замок.

Влада пришла через час.

– Откройте ворота. Мне выезжать.

– Ворота на моей половине, – сказала я. – Как теплица на твоей.

– Вы серьёзно?

– Совершенно. Ключ у меня один. Как у тебя от твоей калитки.

Машина простояла на улице до вечера.

Ближе к девяти я включила насос, чтоб набрать бочку на утро.

– Опять! – крикнула Влада с той стороны. – У нас лампочки моргают каждый раз, когда вы свою железяку в сарае гоняете. Нормальные люди вечером воду не качают.

– Не буду вечером, – сказала я. – Буду утром. Насос-то мой же.

Насос я всё-таки не выключила, пока бочка не набралась.

А перед сном Влада крикнула через железо, что теплицу я должна освободить до субботы. Там будет зона отдыха.

Артём приехал в четверг к обеду и поставил машину на улице.

– Мам, ну ты чего, – сказал он с порога. – Замок-то зачем?

– Здравствуй, сынок. Чай будешь?

Он сел за стол на своё место, у окна. Большой уже, взрослый, в рабочей футболке с логотипом автосервиса. Я налила чай и придвинула сахарницу.

– Ты мне про апрель ничего не сказал.

– Не успел, – ответил он и стал смотреть в окно.

Я хотела спросить, зачем он это сделал и что ему такого наговорили. Не спросила.

– Теплицу она сносить собралась.

– Мам, я ей не могу указывать. Оформлено на неё.

– А раньше на кого было оформлено?

Он подул на чай и промолчал.

Влада пришла минут через двадцать, с папкой. Положила на клеёнку лист.

– Соглашение о порядке пользования, – сказала она. – Инженер составил, всё по-честному. Подпишете – и будем жить по закону.

Я прочитала до конца, медленно, водя пальцем. По бумаге теплица, колодец и большая грядка отходили им, а мне оставалась полоса вдоль дороги, баня и три яблони.

– Не подпишу.

– Почему?

– Потому что колодец мы с Артёмом чистили каждую весну вдвоём. Он на дне стоял, я ведро тянула.

– Это не аргумент.

– Это не аргумент, – согласилась я. – Просто не подпишу. Без меня раздела не будет.

– Мам, ну подпиши, чтоб не ругаться, – сказал Артём, не поднимая головы.

– Нет.

Влада забрала лист обратно в папку и вышла первой. Артём допил чай, сказал, что ему на смену, и уехал в половине третьего. Банку огурцов из погреба он всё-таки взял, я сама поставила ему в пакет.

После обеда за забором зашумела вода. Влада мыла машину из шланга – долго, с пеной, дважды прошла по колёсам. Вода текла по дорожке, тут же подныривала под железо и уходила в мою крапиву.

Шланг у них длинный, метров двадцать. Я его сама и покупала в четырнадцатом, когда тянули трубу к их дому.

Вечером я носила воду от Зои Петровны через дорогу. Восемь вёдер: три на рассаду, два на бочку, остальное в дом.

– Тонь, а чего это у вас железо выросло? – Зоя стояла у своей калитки и смотрела поверх моего плеча.

– Забор, Зоя.

– Я вижу, что забор. – Она поставила ведро. – Влада мне сама хвасталась. Шестьдесят тысяч, говорит, отдали с работой. За железку!

– Дорого.

– Да я за такие деньги полкрыши перекрыла бы. – Зоя вытерла руки о фартук. – Ты в суд иди. У нас в Кленовом такой же ставили, поперёк общего двора, – снесли по решению, я тебе адрес дам, там баба одна судилась.

Не пошла я в суд. Не потому что долго и не потому что денег жалко.

Потому что в бумагу пришлось бы вписать: ответчик – жена моего сына. И чужой человек в мантии читал бы вслух, что сын подарил свою половину и матери не сказал. Вот этого я не хотела. Мне ведь легче было ведро таскать.

В пятницу с утра я сходила в правление.

Председатель Гриценко, мужик очень обстоятельный, выслушал меня, не отрываясь от ведомостей, и пожал плечами.

– Антонина Сергеевна, участок у вас один. Номер один, взносы с одного. Что вы там внутри себя городите – дело ваше семейное, товарищество в это не лезет.

– Он мне проход к теплице перекрыл.

– Значит, в суд. – Гриценко закрыл папку. – Или договаривайтесь. Я вам не судья.

Обратно я шла мимо чужих заборов, и все они были там, где положено, – по улице.

У своей калитки меня уже ждал голос из-за железа. Влада сообщила, что завтра к двум приедут люди и чтоб теплица к этому времени стояла пустая, а то стыдно перед гостями.

Белая машина остановилась у ворот в пятницу, около часа.

Из неё вышли трое: молодая пара и парень в рубашке, с планшетом. Парень открыл Владину калитку своим ключом – значит, был тут не первый раз.

Я подвязывала помидоры у забора и слышала всё.

– Вот эта половина, – говорил парень с планшетом. – Всё уже отгорожено, границы видно.

– А заезд?

– Заезд отдельный сделаем с той стороны, там места хватает.

– А соседи какие?

– Соседка пожилая, тихая. Не проблема.

Они прошли к теплице, потом к колодцу. Женщина сказала, что теплицу надо будет убирать, слишком близко к дому. Мужчина спросил, глубоко ли вода. Парень с планшетом ответил, что вода своя, скважинная, и свет тоже уже подведён, ничего заводить не надо.

Я стояла с мотком шпагата в руках и слушала, как продают половину моего участка.

Никакая это была не зона отдыха. Забор поставили, чтоб покупателю было что показать: вот граница, вот готовое, заезжай и живи.

Вечером ко мне зашла Даша, Зоина внучка, она на каникулах у бабки. Я попросила поискать в интернете, и она нашла за минуту.

– «Полдома и шесть соток, всё отгорожено, готово к переезду», – прочитала она вслух с телефона. – Фотки свежие, с забором. Восемь дней висит.

– Спасибо, Дашуня. Смородину бери, вон в тазике. – Я вытерла руки. – А телефон там указан?

– Указан. Никита.

– Набери мне его. Только со своего, не с моего.

Она набрала и подала трубку. Я вышла на дорогу, к канаве, чтоб за железом не было слышно.

– Здравствуйте. Я по объявлению. Полдома и шесть соток.

– Да-да, слушаю вас, – ответил он бодро. – Смотреть когда поедем?

– Я пока издалека звоню. Вы мне так расскажите. С водой там как?

– Скважина своя, насос, бак – всё уже заведено. Свет подключён, счётчик стоит. Ничего оформлять не придётся, заезжайте и живите.

– А вторая половина участка чья?

– Соседка, женщина пожилая. – Он заговорил чуть быстрее. – Вы не переживайте, там глухой забор поставлен, вы её и видеть не будете. Хозяйка торопится, по цене подвинемся.

– А соседка-то согласна?

– А её согласие тут ни при чём. Доля в собственности, хозяйка распоряжается как хочет.

Вот тут он и ошибся. Я его поправлять не стала, поблагодарила и отдала телефон Даше.

В восемь у них заиграла музыка, тихонько. Влада с подругой развешивали по столбам ту самую гирлянду. Я подошла к забору со своей стороны.

– Влад.

Она обернулась не сразу.

– Это кто? – спросила подруга, стоя на табуретке.

– Это мать Артёма, – сказала Влада. – Она у нас по грядкам. Не обращай внимания.

– Влад, покупателям своим передай, – сказала я. – Соседка не только тихая. Соседка ещё и сособственник. Долю чужим людям продать можно, но сначала нотариус пришлёт мне извещение, и месяц вы будете ждать моего ответа. Такой закон.

Подруга слезла с табуретки.

– Никто ничего не продаёт, – сказала Влада.

– Тогда позвони своему Никите и скажи, чтоб объявление снял. – Я показала на телефон в её руке. – Оно висит восемь дней. С фотографиями.

Она смотрела на меня секунды три и даже не моргнула. Потом повернулась и стала поправлять гирлянду, которая и так висела ровно.

– Завтра к двум приедут гости, – сказала она, не оборачиваясь. – А теплицу мы всё равно уберём.

В субботу в половине одиннадцатого через забор перелетел куст помидоров и упал у моих ног.

Земля с корней осыпалась в пыль. Куст был мой, из теплицы, с первой кистью, ещё зелёной.

– Остальное потом вынесем! – крикнули с той стороны.

Я подняла куст, отряхнула корешки и положила в тень под яблоню. Потом пошла в сарай.

Вентиль там тугой, я поворачивала его двумя руками, упираясь коленом в бак. От бака идут две трубы: одна к моему дому, вторая под землёй к их дому. Вторую я сама и оплачивала, чтоб молодым было удобно.

Потом я подняла крышку щитка на своей стене. Счётчик и договор с энергосбытом на мне с того самого года, как купили участок, и все эти годы Артём отдавал мне половину за свет, когда вспоминал.

Верхний автомат – мой дом. Нижний – их. Я щёлкнула нижним и опустила крышку.

Я знала, что к двум приедут люди. Знала про шашлык, про стол под навесом и про гирлянду на столбах. Поэтому и повернула вентиль в одиннадцать, а не в понедельник, когда там никого нет.

Машины начали подъезжать в начале третьего. Хлопали двери, кто-то смеялся, гремели пакетами.

– Влад, а руки где помыть? – спросил весёлый женский голос за забором.

Я села на крыльце с миской и стала перебирать смородину.

Влада постучала в мою дверь в двадцать минут четвёртого.

– У нас света нет.

– Знаю.

– И вода не идёт. Совсем.

– Тоже знаю.

– Вы что творите? У нас люди!

– У меня теплица за забором, – сказала я и вернулась к смородине.

Она ушла. Через десять минут пришёл Артём, весь красный, в фартуке с надписью «шеф-повар».

– Мам, включи. Стыдно же.

– Стыдно, – согласилась я. – Мне вот тоже стыдно было, когда я через дорогу вёдра носила.

– Ну мам!

– Забор сними.

Он постоял, подёргал крышку щитка – она была под замком, тем самым, амбарным, у меня их два на кольце, – и ушёл к гостям.

До семи они держались. Жарили на углях, приносили воду из бочки ковшом, кто-то съездил в магазин за минералкой. В восемь стало темнеть, и включить было нечего: колонка села, гирлянда висела мёртвая, из туалета шёл запах, потому что смывать было нечем.

– Свет-то дайте, хозяева! – крикнул кто-то от навеса, весело, ещё не понимая.

К девяти гости начали расходиться, светя телефонами под ноги.

Я сидела на своём крыльце, и у меня над головой горела лампочка – одна, жёлтая, в старом плафоне с трещиной. От неё на ступеньки падал ровный круг. Я слушала, как за забором чужие люди ищут в темноте свою обувь, и первый раз за две недели никуда не спешила. Даже спина отпустила.

Они пришли вдвоём в половине десятого.

– Это шантаж, – сказала Влада. Голос у неё сел. – Я в полицию позвоню.

– Звони. Скважина моя, договор мой.

– Вот именно! – Она шагнула к крыльцу. – У вас всё ваше. Ворота ваши, счётчик ваш, вода ваша, погреб ваш. Мы четыре года на вашей земле в гостях живём. Артём потому мне половину и переписал, что хоть что-то должно быть не ваше!

Я не встала со ступеньки.

Она была права – не во всём, но была. Я и правда всё держала в одном кулаке и, наверное, специально не выпускала: пока держишь, к тебе ходят.

– Слушай условие, – сказала я. – Забор снять до следующей субботы. Столбы выдернуть, ямы закопать. В субботу утром я открою вентиль и подниму автомат.

– А если нет?

– Так и будете жить. Воду вози в канистрах, я двадцать лет возила.

– Мам, ну нельзя же так, – сказал Артём. – Я узнавал, отдельный ввод нам сделают, но это заявка и полгода ждать.

– Полгода, – повторила я. – Значит, до субботы успеете. Забор-то вы за три дня поставили.

Влада хотела ещё что-то сказать и не сказала – ведь возразить было нечего. Они пошли к себе через свою калитку, и я слышала, как она два раза попала ключом мимо замка.

Наутро в воскресенье пришла Зоя Петровна, вся в новостях.

– Тонь, воду перекрывать – это грех. Вода-то общая, божья.

– Вода из моей скважины, Зоя.

– Всё равно грех. – Она села на нижнюю ступеньку. – Внуки пойдут – а ты им что, тоже вентиль закрутишь?

Я ей на это ничего не ответила. Налила чаю и поставила варенье, прошлогоднее, из белой смородины.

Забор в тот день никто не тронул. И в понедельник тоже.

Воду они возили в канистрах от колонки у магазина, каждый день. Я видела в окно, как Влада носит от машины к крыльцу по две пятилитровки в каждой руке, и как она ставит их на ступеньку, чтоб открыть дверь.

Не вышла помочь. И радости никакой не было – я просто отошла от окна и села чистить лук.

В среду к воротам подъехала белая машина. Никита постоял, посмотрел на забор, что-то набрал в телефоне и уехал, не заходя.

Профнастил снимали в четверг до самого вечера, вдвоём, шуруповёртом.

– Хозяйка, железо куда девать? – спросил тот, что помоложе, когда я вышла к бане.

– К бане складывайте. Оно не моё.

Столбы выдёргивали в пятницу, лебёдкой, зацепив трос за фаркоп.

В субботу утром у бани лежала серая стопка железа, а поперёк участка остались одиннадцать ям и полоса вытоптанной земли между ними.

Я открыла вентиль и подняла автомат в половине девятого. Насос в сарае загудел, и у них тут же зашумела вода – кран-то, видно, так и стоял открытый с прошлой недели.

– Это теперь только в приём, на лом, – сказала Зоя Петровна, походив вдоль ям.

Стопка так и лежит у бани под куском рубероида. Влада к ней не подходит, а Артём обещает забрать, когда будет машина посвободнее.

Поликарбонат в теплице я вымыла изнутри в тот же день – за две недели он затянулся зелёным, свет еле проходил.

Артём приехал в воскресенье и полез в погреб.

– Мам, смородины много в этом году?

– Много, – сказала я. – Возьми ещё огурцов, я закатала.

Он взял три банки. Про апрель мы с ним так и не поговорили: я не спросила, он не начал.

Замок с ворот я сняла в понедельник. Влада теперь заезжает во двор и хлопает дверцей так, что у меня в буфете звенят чашки. Мимо ходит и не здоровается. Во вторник она вешала бельё в десяти шагах от меня и смотрела в сторону дороги, пока я подвязывала помидоры.

Про теплицу больше ни слова. Соглашение своё она из папки не доставала.

Объявление никто не снял. Даша заходила во вторник – висит, только фотографии поменяли, теперь без забора. Придёт мне бумага от нотариуса или найдут способ обойтись – не знаю. Если придёт, у меня будет месяц на ответ, и я даже примерно не понимаю, что отвечу.

Ямы от столбов я закапывать не стала. Пусть стоят.

Правильно я поступила или иначе бы меня просто не услышали?

А я вчера досадила в теплице позднюю рассаду. Тот куст, который перелетел через железо, принялся – стоит крепкий, и на первой кисти уже краснеет.