Марина открыла глаза не от того, что организм восстановил силы. Она вообще забыла, каково это — выныривать из глубокого, вязкого сна с ощущением, что ты отдохнула. Ее выдернул в реальность звук перфоратора. Соседи сверху, семейство Алиевых, затеяли очередной бесконечный ремонт, и теперь бетонная плита над головой вибрировала так, будто квартира находилась не в панельной девятиэтажке на окраине, а прямиком в жерле действующего вулкана.
Обстановка спальни напоминала декорации к спектаклю «Бедность не порок», который ставят в провинциальном ТЮЗе: советская стенка «Нарочь», набитая не фарфором, а старыми квитанциями; вытертый до проплешин ковер с оленями, видевший еще генсека Черненко; и кровать с продавленным матрасом, где каждая пружина знала свое место и предательски впивалась в бок, стоило только пошевелиться. Рядом спал Олег. Муж с трехлетним стажем. Если этот срок вообще можно было назвать стажем. Скорее уж испытательным сроком, который он с треском проваливал, но упорно не хотел уходить с должности.
Спал он нагло, раскинув руки крестом, занимая две трети кровати, словно отвоевывал территорию. Даже во сне его лицо не выглядело расслабленным. Это было лицо человека, который вечно решает проблемы, созданные им же самим. Наверняка ему снился очередной тендер, который он «почти выиграл», или его компаньон Гена, с которым они уже полгода не могут поделить мифическую прибыль от будущей сделки. Бизнес Олега был похож на бермудский треугольник: туда бесследно исчезали деньги, время и нервные клетки Марины.
Она встала, стараясь не скрипеть половицами. В нос ударил запах вчерашних макарон и чего-то кислого. Квартира была её крепостью в прямом смысле этого слова. Бабушкина трешка, доставшаяся в наследство еще тогда, когда цены на недвижимость не взлетели до небес. Тогда это было спасением, билетом в независимую жизнь. Сейчас это превратилось в клетку, где замки меняла не она. Как-то незаметно, под разговоры о великой любви и общем будущем, в этой клетке поселился Олег, а вместе с ним — его вечная проблема под названием «мама».
Кухня встретила ее сиротливым гулом включенной вытяжки. Марина щелкнула чайником и заглянула в холодильник, который гудел так, будто собирался взлетать на Луну. Внутри сиротливо лежала пачка маргарина, початая бутылка кетчупа и пара яиц. До зарплаты в отделе кадров, где она просиживала юбку за копеечную ставку, оставалось двенадцать дней. Денег в семейном бюджете не было вовсе. Их заменяли обещания Олега и переводы с карты его матери, за которые полагалось отчитываться звонками и бесконечным унизительным «спасибо».
Телефонный звонок разорвал тишину мерзкой полифонией. Трубка лежала на тумбочке у Олега. Он мгновенно среагировал, дернувшись всем телом, как солдат по тревоге, хотя только что храпел, как паровой котел.
— Да, мамуль, — голос его стал сладким, тягучим, каким-то карамельным. Совсем не тем тоном, каким он вчера просил ее не пилить его за разбитую машину. — Нет, еще не завтракали. Маринка на кухне шуршит. Да, конечно, помню…
Он прикрыл трубку ладонью, повернувшись к стене, будто обсуждал государственную тайну. Марина демонстративно громыхнула кружкой. Отношения его матери Ирины Аркадьевны с реальностью были примерно такими же сложными, как отношения Марины с содержимым собственного кошелька. Свекровь считала, что ее мальчик тянет на себе бездельницу, и не упускала случая напомнить об этом, переводя очередные три тысячи на «хлебушек».
— Что на этот раз? — Марина пододвинула к нему пустую сахарницу. — Доклад о проделанной работе за ночь?
— Обычное беспокойство, — Олег сел на кровати, потирая переносицу. Голые плечи его покрылись мурашками. — У нее давление. Ей нельзя волноваться, а мы не звоним третий день. Она хочет приехать.
— Зачем? — спросила Марина ровно. — У нас нет еды. Мне нечем ее кормить. Или она везет провиант с собой, как гуманитарную помощь в блокадный Ленинград?
— Ну зачем ты так? Она переживает за нас. Говорит, что мы выглядим истощенно. Хочет обсудить наши финансовые дыры.
— Финансовые дыры есть только у тебя. У меня — маленькая, но стабильная зарплата, которой хватает на проезд и на то, чтобы в доме не отключили свет. Твоя мама хочет обсудить очередной кредит, чтобы заткнуть ту брешь, которую ты создал, пытаясь открыть свой интернет-магазин автозапчастей?
Олег поморщился так, словно у него внезапно заболел зуб.
— Ты никогда не верила в меня. Никто не верит. Только мама верит, что я смогу подняться. Просто сейчас рынок встал. Это временные сложности.
Марина налила кипяток в чашку с остатками дешевой заварки, разбавляя ее кипятком до состояния «белая ночь». Она знала этот разговор наизусть. Сценарий не менялся уже года полтора. Сначала было увольнение с последнего нормального места работы — «не видел перспектив». Потом были вложения в криптовалюту, которые прогорели с треском. Потом этот чертов склад с неликвидными глушителями для иномарок, который занял весь гараж, доставшийся ей от отца. Теперь он просто сидел дома, играл в приставку и ждал звонка от «серьезных инвесторов», попутно занимая у матери на сигареты.
— Олег, нам нужно поговорить серьезно. Без истерик. Я скачала приложение для учета расходов, — Марина открыла ноутбук, который грелся так, что обжигал колени. — Мы в минусе на сто двадцать тысяч. Это без учета долга за коммуналку и твоего последнего займа в микрофинансовой организации, где, если верить процентам, мы теперь должны квартиру, печень и почку в придачу.
— Ты хочешь меня добить с утра пораньше? — он встал и начал нервно искать носки. — Я тебе говорю, вот-вот придут отбитые деньги. Мы закроем эти дурацкие сто тысяч и съездим в отпуск. Ты просто не умеешь ждать.
— Я умею ждать. Я жду уже три года. Но еще я умею считать, — она посмотрела на него тем самым взглядом, которым обычно смотрела на нерадивых стажеров в своем отделе, перед тем как попросить написать заявление по собственному.
— Ты жалеешь, что связалась со мной, да? — он резко выпрямился и посмотрел с вызовом. Это был коронный прием. Как только аргументы заканчивались, Олег надувал щеки и переводил диалог в русло вселенской обиды. — Конечно, где я, нищий неудачник, и где ты — царица с кадровым учетом.
— Хватит паясничать. Я не жалею. Я пытаюсь найти выход. Но для этого нужно, чтобы ты признал проблему.
— Проблема во мне, да? — он натянул футболку задом наперед. — Мама права. Ты меня пилишь, вместо того чтобы поддержать.
Фраза о маме была спусковым крючком. В этот момент в прихожей раздался звонок в дверь — длинный, требовательный, совершенно бесцеремонный. Так трезвонит только участковый или свекровь.
— Открой. Это к тебе, — Марина отвернулась к окну. За стеклом серой пеленой висел дождь, размазывая очертания хрущевок и ржавых гаражей.
Олег поспешил в коридор, по дороге опрокинув табуретку. Послышалось тяжелое дыхание, шуршание пакетов, стук каблуков. Ирина Аркадьевна вплыла в кухню, как крейсер в акваторию порта: величественно, неумолимо и с таким видом, будто все вокруг — ее личная собственность. Она была женщиной той породы, что даже в семь утра могла выглядеть так, словно собралась на прием к министру. Волосы уложены волосок к волоску, на губах стойкая помада.
— Здравствуй, Мариночка. Не ждали? А я вот решила проведать сына. Чует мое сердце, не все тут в порядке, — она критически осмотрела пустой стол. — Хоть бы чай матери предложили.
— Чая нет. Есть кипяток с лимонной кислотой, — Марина даже не обернулась. — У нас, Ирина Аркадьевна, финансовый кризис. Олег вам не докладывал?
— Олежек — творец, а не бухгалтер! — отрезала свекровь, усаживаясь на табурет и брезгливо смахивая с клеенки невидимые крошки. — Ему нужно творить, а не копейки считать. Именно поэтому я здесь. Мальчик мой совсем осунулся. Вы так жить дальше не можете. Позор — в такой большой квартире и перебиваться гречкой. Я нашла решение.
Марина медленно повернулась от окна. В воздухе повисла та звенящая, напряженная тишина, которая обычно предшествует взрыву.
— Мы берем крупный кредит под залог этой жилплощади, — Ирина Аркадьевна достала из сумочки глянцевую папку, будто фокусник, вынимающий кролика. — Я уже была в двух банках. Квартира просторная, в неплохом районе. Деньги сможем получить быстро. Часть отдаем на долги Олега, часть вкладываем в его новый стартап. Я поговорила с одним человеком, он обещал золотые горы. А то, что останется, пустим на нормальную жизнь. Вы будете жить как люди, а не как бичи какие-то.
Папка шлепнулась на середину стола, прямо на пятно от вчерашнего супа. Олег смотрел на мать с обожанием, как щенок, которому принесли сахарную кость.
— Ты понимаешь, что это значит? — голос Марины прозвучал глухо. — Это моя квартира. Единственное, что у меня есть. Если ты прогоришь с этим своим новым стартапом, мы окажемся на улице. Я и ты.
— Ну почему сразу прогоришь-то? — Ирина Аркадьевна всплеснула руками. — Ты в него совсем не веришь! А я верю. И если ты ему не враг, то поддержишь. Что ты трясешься над этими стенами? Вы семья. Должно быть всё общее. Какая разница, чья собственность, если вы в одной лодке?
Марина смотрела на Олега. Он стоял, опустив голову, переминаясь с ноги на ногу, и изучал узор на линолеуме с таким интересом, будто видел его впервые.
— Олег, ты согласен с этим планом? — спросила она ледяным тоном. — Ты готов отдать мою квартиру за иллюзию?
— Ну чего ты начинаешь, а? — он поморщился и развел руками. — Мама хочет как лучше. Это шанс. Мы закроем все эти дурацкие долги, и никто не будет тебя дергать. Ты сама говорила, что коллекторы тебя достали. А это… ну подумаешь, формальность. Мы же не умрем. Мы быстро всё вернем. Я уже чувствую, вот эта тема с китайскими скутерами точно выстрелит. Мама права: недвижимость — это инструмент. Мертвый груз. Бабушка твоя копила, а мы приумножим. Не будь мещанкой, Марин.
Слово «мещанка» ударило ее как пощечина. Оно было из лексикона свекрови. Именно так Ирина Аркадьевна называла любые попытки Марины сохранить то, что принадлежало ей по праву. Мещанка. Собственница. Чужая. Ей стало душно. Захотелось распахнуть окно и закричать на весь этот равнодушный дождливый город, но она сдержалась.
— Если ты считаешь, что мое желание не стать бомжом — это мещанство, то нам действительно не о чем говорить, — Марина взяла со стола папку и аккуратно, чтобы не выглядело агрессией, отодвинула ее на край. — Я не дам согласия на залог. Это мое окончательное слово.
— Ой, да кому нужно твое согласие? — Ирина Аркадьевна усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что им можно было бы отравить роту солдат. — Я юриста наняла. Ты думаешь, я не готова? В браке квартира, купленная до свадьбы, — это, конечно, твое. Но! Олег делал тут ремонт. Он покупал сантехнику, он менял окна! Ты не помнишь? А я чеки сохранила. Все до одного. Суд признает неотделимые улучшения. И тогда половина твоей хрущобы станет его. А уж свою половину он заложит, не спрашивая тебя. Не усложняй себе жизнь, девочка. Соглашайся по-хорошему. Будем жить как семья, а не грызться, как собаки из-за мосла.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она перевела взгляд на Олега. Он молчал, отчаянно трусливо молчал, делая вид, что ему срочно нужно ответить на какое-то сообщение в телефоне. Он даже не смотрел на нее. Он прятался за материнскую спину, которая была шире и надежнее любой крепостной стены.
В этот момент Марина поняла, что если она сейчас взорвется, начнет кричать и выгонять их вон, она проиграет окончательно. Они только этого и ждут. Скандал — это то, чем они умеют управлять. Слезами и криком их не проймешь.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я вас услышала. Мне нужно подумать. Оставьте меня, пожалуйста, одну.
— Вот и умница, — Ирина Аркадьевна победно улыбнулась. — Пойдем, сынок, прогуляемся до магазина. А то в доме шаром покати. Хозяйка ты, конечно…
Она не договорила, но фраза повисла в воздухе тяжелым смрадом. Они ушли. Хлопнула входная дверь. Марина осталась стоять посреди кухни, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу, как слезы, которые она не могла себе позволить. Ее колотило. Сначала крупной дрожью, потом внутри включился какой-то тумблер. В голове прояснилось до стерильной чистоты. Страх ушел, уступив место холодной, расчетливой ярости.
Она схватила мобильник. Набрала номер, который не набирала уже года два.
— Алло, Гриш? Да, это я. Не кричи в трубку так громко. Слушай, ты говорил, что твоя сестра — адвокат по семейным спорам? Записывай адрес. Жду вас через час. Дело пахнет керосином. Приезжайте. И захватите с собой самые наглые документы, которые у вас есть.
Болезнь навалилась внезапно, словно наверстывая упущенное за годы подавленного иммунитета. На следующее утро Марина проснулась с чугунной головой и горлом, превратившимся в наждачную бумагу. Градусник зашкаливал за тридцать девять. Она едва доковыляла до кухни, чтобы заварить себе ромашку, как в дверном замке заскрежетал ключ.
Вернулась Ирина Аркадьевна. Одна. Уверенная, громкая. Сегодня она приехала с нотариально заверенными копиями чеков за стройматериалы, которые Олег якобы закупал пять лет назад.
— Просыпайся, Мариночка! — прогремело из прихожей. — Пора делом заниматься. Где Олег? Я ему звонила — он трубку не берет.
— Он поехал к своему Гене. Обсуждать скутеры, — прохрипела Марина, кутаясь в плед. — Ирина Аркадьевна, у меня температура. Я не могу сейчас разговаривать. Давайте перенесем.
— Болезни — это от лени и плохих мыслей! — свекровь прошагала в зал и разложила на столе какие-то графики платежей. — Ты пока лежишь, мы с Олежеком уже всё решили. Оценщик придет в четверг. Не вздумай его не пустить. Это будет расценено как противодействие законным интересам супруга. Поняла?
Марина молча кивнула. У нее не было сил спорить. Но именно это состояние беспомощности, распластанности на диване перед лицом врага, дало ей главное преимущество — время и маскировку. Свекровь, видя ее разбитой и сломленной, потеряла бдительность. Она, как опытный хищник, уже считала жертву не способной сопротивляться.
— Я пойду к нотариусу, — бросила Ирина Аркадьевна, пряча бумаги в сумку. — Чтобы всё было готово. Поправляйся, дорогая. Завтра тяжелый день.
Когда дверь захлопнулась, Марина с трудом натянула на себя спортивный костюм. Руки тряслись от слабости, перед глазами плыли круги, но внутри горел какой-то судорожный, лихорадочный огонь. Она вызвала такси до ближайшего отделения МФЦ. Ехала, прижимая к груди пакет с документами на квартиру, паспортом и свидетельством о браке. Если стоять — упадет. Если лечь — умрет. Значит, нужно двигаться.
В зале МФЦ пахло мокрой одеждой и государственной тоской. Она взяла талон и села на жесткий пластиковый стул, борясь с желанием потерять сознание. Рядом кричали дети, кто-то ругался с оператором из-за просроченной пошлины. Марина смотрела на табло, молясь, чтобы очередь подошла быстрее, чем ее вырубит температура.
— Девушка, вы какая-то зеленая, — ткнула ее в бок соседка. — Может, скорую?
— Ничего, я просто не выспалась, — прошептала Марина, чувствуя, как пот заливает спину.
Нужное окно зажглось зеленым. Она буквально рухнула на стул перед стеклом. Молодая девушка-оператор в очках смотрела на нее с профессиональным безразличием.
— Слушаю вас.
Марина вывалила документы. Голос был хриплым, срывающимся, но слова она подбирала такие точные, каких от себя не ожидала.
— Мне нужна выписка о том, что на объекте недвижимости нет и не было никаких неотделимых улучшений, зарегистрированных в БТИ за последние пять лет. И справка о кадастровой стоимости на момент вступления в брак.
— Вы хотите зафиксировать первоначальное состояние? — уточнила оператор, быстро бегая пальцами по клавиатуре.
— Я хочу его забетонировать, — ответила Марина. — У меня есть сведения, что мои персональные данные могут использоваться для мошеннических действий. Я пишу заявление на запрет регистрационных действий с моей недвижимостью без личного присутствия. Вот бланк, я заполнила дома. Внесите в базу, пожалуйста.
Девушка подняла на нее глаза. В них мелькнуло что-то похожее на человеческое понимание.
— Выглядит так, будто вы объявляете войну.
— Я всего лишь запираю дверь изнутри. От тех, у кого есть ключи.
Через час Марина вышла из центра с тонкой пачкой свежих распечаток. Дождь на улице кончился, но в воздухе висела ледяная морось. Она накинула капюшон и пошла медленно, задыхаясь от кашля. Теперь важно было добраться до почты. Последний штрих — отправить копии заявлений по месту прописки Олега, чтобы он даже через суд не смог изобразить незнание.
Она плелась мимо серых девятиэтажек, мимо пивного ларька, мимо вечно спящего в грязи той-терьера, как вдруг почувствовала, что ноги подкашиваются. Мир поплыл. Она успела схватиться за поручень скамейки и тяжело опуститься на мокрое дерево. Сердце колотилось где-то в висках. Сил идти дальше не было. Она закрыла глаза, понимая, что, возможно, сейчас просто рухнет здесь, на этой аллее, и пролежит до тех пор, пока не найдет какой-нибудь случайный прохожий или пока ее окончательно не заметет снегом.
Телефон завибрировал в кармане. Олег. На экране высветилось дурацкое фото, где они были на шашлыках два года назад. Она сбросила звонок, но он зазвонил снова с маниакальным упорством. Пришлось ответить.
— Ты где?! — в трубке орал Олег, и в его голосе звучал не страх за жену, а самая настоящая злоба. — Ты что за ерунду затеяла?! Почему маме пришла смс, что регистрация сделок приостановлена? Ты в своем уме?!
— Я на скамейке, — еле слышно сказала она. — У меня температура сорок. Я скоро приеду, и я тебе всё объясню.
— Какая к черту скамейка! Ты сорвала сделку! Ты понимаешь, что теперь банк завернет заявку?! Мама в истерике! Она говорит, что ты нас решила по миру пустить специально!
В этот момент в динамике раздался вой сирены. Звук резко нарастал и достиг крещендо прямо где-то поблизости. Марина подняла тяжелые, как гири, веки.
Прямо на нее, разбрызгивая лужи, летела карета скорой помощи с включенными мигалками. А за рулем, в промокшей от дождя куртке, сидел тот, кого она звала вчера на подмогу. Гриша. Ее школьный друг, который после армии ушел в таксопарк и заодно подрабатывал санитаром на частной скорой, чтобы платить ипотеку. Он увидел ее по геолокации, которую она забыла отключить, когда они договаривались о встрече вчера вечером.
— Слышь, Олег, — прохрипела Марина в трубку, глядя на приближающиеся фары. — Твоя мама — злобный манипулятор, а ты тряпка. Если тебе нужна квартира, подавай в суд, урод. Но сначала попробуй доказать, что твои криво прибитые плинтуса — это неотделимые улучшения, а не повод вызвать санитаров мне.
Она бросила трубку и попыталась встать. Гриша уже выпрыгнул из кабины и бежал к ней, матерясь сквозь зубы.
— Маринка, ты совсем ку-ку? В такую погоду и в лихорадке? А ну давай в машину, дура!
Она буквально рухнула ему на руки. От него пахло табаком и какой-то дешевой туалетной водой. Запах детства. Запах надежности.
— Документы… — прошептала она, теряя сознание. — В сумке… Отвези меня сначала в больницу, а потом…
— Куда потом? — он уже нес ее, почти невесомую, к распахнутым дверцам.
— Потом к нотариусу. Всё нужно успеть заверить. Я не дам им украсть мою жизнь, Гриш.
Она провалилась в темноту. Но даже в этой вязкой, горячечной пустоте, где смешались образы злорадной свекрови, плачущего Олега и цифр из выписок, она чувствовала облегчение. Это было чувство свободного падения перед тем, как раскроется парашют. Главное — не забыть вовремя дернуть за кольцо.
Очнулась Марина в коридоре районной больницы. Желтые стены, запах хлорки и чье-то монотонное хныканье за перегородкой. Рядом на продавленном стуле спал Гриша, привалившись головой к батарее. Увидев, что она открыла глаза, он встрепенулся.
— Живая. А я уж думал, отмучилась страна от одной сумасшедшей училки.
— Я кадровик, а не училка. Документы целы?
— Вот все бы вам, бабам, о бумажках думать, когда коньки чуть не отбросили! — проворчал Гриша, но пакет подал. — Воспаление легких у тебя. Будешь дурить — кранты. Но так и быть, сестру свою, адвоката, я вызвал. Ждет внизу. Говорит, что ты провернула гениальную комбинацию, даже если и валялась в отключке. Этот запрет на регистрацию без тебя — это просто бомба. Олежка твой теперь ни продать, ни заложить, ни прописать мамашу свою не сможет без твоей личной подписи. Ты отрезала им кислород.
Марина села на койке, голова закружилась, но мысль работала четко и холодно. Она выиграла тайм-аут.
— Принеси мне телефон, — попросила она.
— Думаешь звонить этому гаду?
— Я напишу ему сообщение. А потом мы начнем развод. И я знаю, как это сделать, чтобы они сами от меня бегали, а не я от них. Передай своей сестре, что у нас есть козырь в рукаве: их семейный подряд по чекам. Если они захотят судиться за мифический ремонт, я подниму историю банковских транзакций. Мы оба знаем, что ни копейки из его кармана на эти окна потрачено не было. Всё оплачивала я, пока он сидел в запое после увольнения, и чеки у меня тоже есть.
Гриша присвистнул.
— Ну вы, бабы, звери, когда вас доведут.
— Нет, — Марина поправила съехавшую казенную простыню и посмотрела в замызганное больничное окно, за которым вставал серый рассвет. — Просто мы иногда вспоминаем, что биологически способны выживать в любых условиях. Особенно когда на кону стоит собственное логово.
Свадьба закончилась не маршем Мендельсона, а стуком дверцы каталки. Спустя три недели, выписавшись из больницы, похудевшая на восемь килограммов, но абсолютно спокойная, Марина сидела в той же кухне. Но теперь всё здесь было по-другому. Она своими руками передвинула стол, чтобы он стоял у окна. Выбросила старую клеенку. На подоконнике появился горшок с орхидеей.
Олег ушел через неделю после ее выписки. Не выдержал того вакуума, который она создала. Марина не ругалась. Она просто молчала. Готовила только на себя, стирала только свои вещи, спала в отдельной комнате на раскладушке, которую одолжил Гриша. Она превратила жизнь Олега в коммунальную пытку вежливостью. Он сдался первым. Собрал вещи в огромный клетчатый баул и переехал к матери, проклиная всё на свете.
Анна оставила все попытки выбить из него алименты. Зачем? Он и так был гол как сокол. Ей нужна была свобода.
Через полгода он позвонил сам. Голос был уставшим и каким-то придушенным.
— Марин, привет… Не кричи на меня. Я просто хотел сказать спасибо.
— За что? — она искренне удивилась.
— За то, что тогда не дала нам влезть в это дерьмо с кредитом. Тот проект с китайскими скутерами? Полный фуфло. Моего компаньона Гену кинули, он сейчас прячется в Таиланде. А если бы мы тогда подписали залог, я бы сейчас висел на люстре. Ты была права. Мать… она не желала зла, но она меня топит своей опекой. Я устроился в сервис. Механиком. Руки в масле, копейки, но хватает. Я перестал брать у нее деньги.
Марина слушала и смотрела, как за окном падает снег. В трубке звучал чужой, отрезвленный человек. Но даже это не растопило тот ледяной панцирь, который нарос на сердце.
— Это хорошо, Олег. Будь здоров.
— Может, встретимся? Я скучаю по тебе. И по бабушкиному супу, — попытался он скаламбурить.
— Нет. Не надо. Мы закрыли эту тему. Ты хороший парень, но рядом с тобой я мгновенно превращаюсь в твою мать. В злобную, контролирующую стерву, которая должна тащить всё на себе. А я больше не хочу тащить.
Она повесила трубку. Затем аккуратно положила телефон на стол и вдруг расплакалась. Впервые за долгое время. Это были слезы не горя, а какого-то звериного облегчения. Гриша, который теперь по-свойски заходил на чай, сидел напротив и молча жевал баранку.
— Чего ревешь-то? Он же извинился. Может, перебесился.
Марина подняла на него заплаканные глаза, в которых блестела сталь.
— Я реву не из-за него. Я реву, потому что мне никто, ни один мужчина на свете, не нужен настолько, чтобы ради него потерять вот это, — она обвела рукой облупленные обои, дребезжащий холодильник и сиротливый кактус на подоконнике. — Эту хату. Эту независимость. Я люблю свою квартиру больше, чем я когда-либо любила Олега. Это ужасно? Наверное, ужасно. Но это правда.
Гриша хмыкнул, отряхнул крошки с колен.
— Слушай, может, хватит киснуть? У меня тут сестра ищет грамотного кадровика в охранное предприятие. Зарплата в три раза больше твоей. И коллектив — сплошные брутальные мужики, которые будут таскать тебя на руках, чтобы ты им премию нарисовала.
Марина вытерла слезы краем вязаной салфетки.
— Я подумаю. Только никаких брутальных мужиков. Только работа. И только если дают служебную машину. Я хочу научиться водить.
— Служебную не дадут, а я научу, — Гриша подмигнул. — Если разрешишь.
Она не ответила. Она просто взяла кружку с остывшим чаем и подошла к окну. Снег кончился. Солнце застряло где-то между хрущевками, и последний луч осветил обшарпанный подоконник.
Жизнь продолжалась. Не глянцевая, не идеальная, с треснувшим унитазом и скрипящими полами. Но теперь эта жизнь была только её. И никакие матери, никакие сыновья, никакие святые убеждения о семейном долге больше не могли сдвинуть ее с места.
Конец.
— Она потребовала ДНК-тест на отцовство. Но его результат оказался для неё полной неожиданностью!