Квартира у Дарьи была маленькая. Тридцать четыре метра в панельной девятиэтажке на Синюшиной горе в Иркутске. Одна комната, кухня шесть метров, совмещённый санузел, крошечная прихожая, в которой двоим было не разойтись. Зато окна выходили на восток, и по утрам комнату заливало солнцем.
Дарья купила её в двадцать четыре. Сразу после того, как устроилась логопедом в детский сад и поняла, что жить с мамой и отчимом в двушке больше не может. Взяла кредит на семь лет. Платила сама, из своей небольшой зарплаты и частных занятий с детьми по вечерам. Семь лет без отпусков, без новых вещей, без кафе. Последний платёж она внесла в тридцать один и в тот вечер купила себе торт и бутылку шампанского. Пила одна, на подоконнике, глядя на огни Ангары.
Через месяц после последнего платежа она взяла из приюта кошку. Серую, полосатую, с белым пятном на груди. Назвала Мусей. Муся спала у неё в ногах и встречала у двери каждый вечер.
Через полгода Дарья познакомилась с Владимиром.
Он работал наладчиком оборудования в энергетической компании, часто ездил в командировки на северные станции, был спокойный, надёжный, с хорошим чувством юмора. Через год они поженились. Владимир переехал к ней. Квартира сразу стала тесной: его вещи, его инструменты, его зимняя резина на балконе.
— Даша, это ненадолго, — говорил он. — Накопим на двушку. Года за три. Я хорошо получаю, ты тоже откладываешь. Продадим твою однушку, добавим, возьмём нормальную квартиру.
Дарья согласилась. Она завела накопительный счёт и каждый месяц переводила туда пятнадцать тысяч. Владимир обещал класть столько же. Иногда клал. Чаще нет.
У Владимира были родители. Нина Павловна и Григорий Иванович жили в большом загородном доме в Хомутове, примерно в получасе езды от города. Двухэтажный, кирпичный, с баней и теплицами. Григорий Иванович был на пенсии, но до этого много лет руководил автобазой. Нина Павловна была бывшим завучем и привыкла, что всё вокруг происходит по её расписанию. Жили они, по любым меркам, вполне обеспеченно.
И всё равно постоянно о чём-то просили сына.
— Вовочка, папе надо новый мотор на лодку. Старый совсем не тянет.
— Вовочка, мы с отцом хотим в Турцию. Поможешь немного? А то пенсия, сам понимаешь.
— Вовочка, баню надо перекрыть. Шифер протекает.
И Вовочка помогал. Сорок тысяч на мотор. Семьдесят на Турцию. Сто на баню. Каждый раз из тех денег, которые должны были идти на двушку.
Дарья сначала не возражала. Родители есть родители. Изредка помочь — нормально. Но «изредка» как-то незаметно превратилось в «постоянно». Совместный счёт рос только за счёт её пятнадцати тысяч. А когда она заговаривала о двушке, Владимир отмахивался:
— Даша, ну подожди. Вот папе с баней поможем, и начнём серьёзно откладывать. Ну ты же понимаешь, это родители.
— Вова, у твоих родителей дом в два этажа. А мы втроём с кошкой на тридцати четырёх метрах.
— Ну и что? Им нужнее. Они старые.
Прошлым летом они ездили в Хомутово на юбилей Нины Павловны. Гостей было человек двадцать. Свекровь водила всех по участку и показывала новую баню, обшитую вагонкой, с панорамным окном в парилке.
— Это нам Вовочка помог, — с гордостью говорила она. — Такой сын. Всё для родителей.
Дарья вспоминала, что именно в тот месяц Владимир не положил на общий счёт ни рубля.
Потом был стол, тосты, шашлык. А потом Нина Павловна как-то естественно, само собой, отправила Дарью на кухню мыть посуду. Двадцать человек, три перемены блюд. Дарья мыла до одиннадцати вечера. Свекровь заглянула один раз, посмотрела на гору тарелок и сказала:
— Вот и хорошо. Ты молодая, тебе полезно. А у меня ноги.
Владимир в это время сидел с отцом у мангала.
За четыре года брака они так и не накопили на двушку. На счёте лежало ровно столько, сколько положила Дарья. Плюс немного Владимира, когда родители о чём-то забывали попросить.
В мае Владимир пришёл домой и сообщил новость.
— Даша, меня в командировку отправляют. На месяц. В Усть-Илимск, на станцию. С пятнадцатого июня по пятнадцатое июля.
Дарья опустила ложку.
— Вова, у нас же отпуск. Мы же договаривались. С двадцатого июня. Байкал, Ольхон. Я уже палатку купила.
— Ну что поделаешь, работа. Это не я решаю. Зато командировочные хорошие. Ты не расстраивайся. Придумай себе что-нибудь. Съезди с Катей куда-нибудь. На Байкал с ней и поезжай.
Дарья расстроилась. Отпуск вдвоём она ждала весь год. Но спорить с работой было бессмысленно. Она позвонила подруге Кате, и та обрадовалась: давно хотела на Ольхон, а не с кем. Договорились ехать с двадцать второго июня на десять дней.
Вечером Дарья рассказала об этом Владимиру. Он сидел с телефоном на диване и что-то быстро печатал.
— Отлично, — сказал он, не поднимая глаз. — Езжайте. Отдохнёшь.
Тогда ей показалось, что он просто рад, что она не обиделась.
Через несколько дней Владимир завёл другой разговор. Вечером, за ужином, как бы между делом.
— Даша, слушай. Мама с папой хотят на месяц в город приехать. Отдохнуть от загородной жизни. Мама говорит, устала она от этих грядок, хочется по театрам походить, по музеям. Папе к врачам надо, по спине. Ну и вообще, сменить обстановку.
Дарья насторожилась.
— Куда приехать?
— Ну как куда. К нам.
— Вова. У нас однушка. Тридцать четыре метра. Одна комната. Где мы все поместимся?
— Да я всё продумал, — Владимир махнул рукой. Видно было, что он действительно всё продумал заранее. — Они приедут, как раз когда я уеду. Займут спальню. Мне же места не надо будет, я в Усть-Илимске.
— А я?
— А что ты?
— А где буду спать я?
Владимир пожал плечами так, будто речь шла о самой обычной вещи.
— Ну, на кухне. Купим диванчик. Там как раз есть место, если стол к окну подвинуть. Маленький, раскладной. Тысяч за пятнадцать можно найти. Тебе одной хватит. И ещё. Освободи им, пожалуйста, половину большого шкафа. Ну, чтобы маме было куда вещи повесить. Она много берёт, ты знаешь.
Дарья смотрела на мужа и не могла поверить в то, что слышит. Ей показалось, что она не так поняла.
— Подожди. Ты серьёзно? Я правильно понимаю? Твои родители будут жить в моей комнате. Спать на моей кровати. Пользоваться моим шкафом. А я целый месяц буду спать на кухне на диванчике? Ты это считаешь нормальным?
Владимир раздражённо отложил вилку.
— Даша, ну что ты начинаешь? Им за шестьдесят. Папе шестьдесят восемь. У него спина. Он что, на кухне на диване будет спать? Ты молодая, тебе ничего не будет. Месяц перетерпишь.
Дарья молчала. Она вдруг посмотрела на всё это со стороны. Муж уже всё решил. Без неё. С родителями договорился, даты подобрал, кухню её распланировал, диван присмотрел. Ему даже в голову не пришло спросить, согласна ли она. Он просто сообщил. Как о погоде.
И она вдруг очень ясно поняла: так было всегда. Мотор на лодку — без неё. Турция — без неё. Баня — без неё. Двушка — «подожди». Её отпуск — «придумай себе что-нибудь». А теперь её кровать, её шкаф, её квартира. Всё решили без неё.
— Значит, твоим родителям спальню, ты в командировку, а мне диван на кухне?! — Дарья сама не заметила, как повысила голос. — Ты совсем с ума сошёл?!
Владимир поморщился.
— Даша, не устраивай скандал на пустом месте. Это обычное гостеприимство. Нормальные люди родителей принимают. С радостью.
— Нормальные люди сначала спрашивают хозяйку квартиры. Вова, это моя квартира. Я её купила задолго до того, как тебя встретила. Я её сама выплатила. Тут даже метр твоим не является. И ты распоряжаешься моей спальней, не спросив меня?
— Ах, вот как! — Владимир вспыхнул. — «Моя квартира»! Опять! Вот она, вся твоя суть! Жадная ты, Дашка. Чёрствая. Родителям мужа месяц пожить жалко! Они нас не так часто просят!
— Они тебя просят каждый месяц, Вова. Только деньгами.
— И что теперь? Они уже билеты купили! На автобус! Мама уже всем подругам рассказала, что к сыну едет! Я из-за твоих капризов ничего отменять не буду.
Дарья медленно выдохнула.
— Покажи мне переписку с мамой.
— Зачем?
— Покажи. Я хочу знать, о чём вы ещё договорились.
Владимир помедлил. Потом, явно нехотя, достал телефон и протянул ей.
Переписка с Ниной Павловной была длинной. Дарья пролистала вверх. И нашла сообщение, отправленное две недели назад. Ещё до того, как Владимир сообщил ей о командировке.
Это был список. Пронумерованный, как в школьном плане урока. Свекровь всё-таки много лет была завучем.
«Вова, вот что нам нужно, чтобы нормально пожить:
Спальню освободить полностью. Дарья пусть свои вещи уберёт в шкаф или на балкон.
Половину шкафа под мои вещи. Вешалки пусть купит хорошие, деревянные.
Папе нужен ортопедический матрас, у него спина. Ваш старый, я помню, продавленный. Купите новый, тысяч за тридцать.
Кошку на время куда-нибудь отдайте. У меня от неё чихание.
Дарья пусть возьмёт отпуск на это время. Нам нужно, чтобы кто-то готовил, ходил с папой по врачам, водил меня в театр и в магазины. Сами мы в городе теряемся.
Продукты на первое время пусть закупит, список пришлю отдельно».
Ниже был ответ Владимира: «Мам, всё сделаем. Спальню освободим полностью, матрас купим. С Дашей я договорюсь, отпуск у неё как раз в июне, она его возьмёт. Кошку к её маме отвезём».
Дарья перечитала пятый пункт три раза.
«Дарья пусть возьмёт отпуск на это время».
Её отпуск. Тот самый, который она ждала весь год. Который они должны были провести вдвоём на Ольхоне. Владимир две недели назад, ещё до того, как сказал ей о командировке, пообещал матери, что Дарья проведёт этот отпуск, обслуживая его родителей. Готовя им, водя по врачам и театрам. В своей собственной квартире. Ночуя на кухне на диванчике. И отдав кошку.
А ей он сказал: «Придумай себе что-нибудь».
Дарья подняла глаза на мужа.
— Вова. Ты пообещал своей маме мой отпуск.
Владимир отвёл взгляд.
— Ну… Я хотел тебе сказать. Потом. Ну ты же всё равно никуда особо не собиралась, раз я в командировке.
— Я собиралась. На Ольхон. С Катей. Я тебе позавчера говорила.
— Ну отменишь. Подумаешь, Ольхон. Он никуда не денется. А родители раз в жизни в город выбрались.
— И кошку мою ты тоже пообещал отдать.
— Ну на месяц же! К твоей маме! Что такого?
Дарья положила телефон на стол.
Она смотрела на мужа и понимала, что дело уже давно не в гостях. Не в спальне, не в матрасе и не в кошке. Дело было в том, что за четыре года её жизнь как-то незаметно перестала принадлежать ей. Владимир распоряжался всем. Её деньгами, которые уходили на мотор для лодки и турецкие курорты его родителей. Её временем, которое теперь, оказывается, можно было пообещать маме. Её квартирой, в которой она прожила одна семь лет и за которую отдала семь лет жизни. Её желания всегда оказывались последними. После маминой бани. После папиной спины. После всего.
— Вова, — сказала она тихо. — Позвони маме прямо сейчас и отмени их приезд.
— Что?!
— Отмени. Я не освобожу спальню. Не освобожу шкаф. Не отдам кошку. Не отменю свой отпуск. И не буду спать на кухне в собственной квартире. Пусть родители снимут квартиру посуточно, если хотят в город. Или гостиницу. У них есть деньги, у них дом в два этажа.
Владимир побагровел.
— Да ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты меня перед родителями позоришь! Они билеты купили! Мама всё спланировала!
— Мама спланировала мой отпуск без меня. Ты ей помог.
— Знаешь что? — Владимир вскочил. — Знаешь что, Дарья? Если ты сейчас откажешь моим родителям, я уйду. Насовсем. Слышишь? Соберу вещи и уйду. Посмотрим, как ты одна в своей драгоценной однушке будешь жить.
Он стоял посреди кухни, тяжело дыша, и смотрел на неё. Ждал. Дарья видела это по его лицу. Он был уверен, что сейчас она испугается. Заплачет. Скажет: «Ну ладно, Вова, ну не уходи, ну пусть приезжают». Так бывало раньше, в мелких ссорах. Угроза уйти всегда работала.
Дарья спокойно встала из-за стола.
— Хорошо, — сказала она. — Собирай.
Владимир растерялся.
— Чего?
— Собирай вещи. Ты же сам сказал.
Она вышла в коридор, открыла антресоль и достала большой синий чемодан, с которым Владимир ездил в командировки. Поставила его посреди комнаты, раскрыла. Потом открыла шкаф. Ту самую половину, которую ей велели освободить для свекрови. Там висели рубашки и свитера Владимира.
Владимир стоял в дверях кухни и смотрел на раскрытый чемодан. Лицо у него медленно менялось. Злость уходила, вместо неё появлялось что-то другое. Растерянность. Почти испуг.
Он впервые увидел, что жена не отступит.
— Даша… Ты что, серьёзно?
— Абсолютно. Ты хотел освободить половину шкафа. Вот, освобождай.
Он постоял ещё минуту. Потом, не говоря ни слова, ушёл на балкон и закурил. Дарья слышала, как он долго ходил там туда-сюда.
Вечером, около десяти, он позвонил родителям. Говорил из комнаты, при ней, видимо, чтобы она слышала.
— Мам. Слушай. Приезд отменяется. Нет. Не получится. Даша против. Да, против. Нет, мам, я не могу её уговорить. Да. Да, я знаю, что билеты. Мам, ну сдайте билеты…
Дарья слышала голос Нины Павловны даже через комнату. Высокий, звенящий, учительский.
Потом Владимир протянул ей телефон.
— Мама хочет с тобой поговорить.
Дарья взяла трубку.
— Здравствуйте, Нина Павловна.
— Дарья! Я хочу понять. Ты что же, родителей мужа на порог не пускаешь? Мы что, чужие тебе? Мы к сыну хотели приехать! А ты? Ты семью разрушаешь! Ты Вову против нас настраиваешь! Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Нина Павловна, я ничего не разрушаю. Я просто не отдаю свою спальню, свой отпуск и свою кошку. Я видела ваш список. Пятый пункт тоже.
— А что пятый пункт? Что такого? Ты молодая, ты можешь пожилым людям помочь! Это твой долг! Ты жена нашего сына!
— Я жена вашего сына. Но не ваша прислуга. И оправдываться перед вами я не буду. Всего доброго.
Она вернула телефон Владимиру. Тот ещё долго слушал мать, кивал, говорил «да, мам», «понимаю, мам», «я знаю, мам». Потом положил трубку и сел на край дивана.
— Мама сказала, что ты разрушила семью.
— Твоя мама не знает, что такое моя семья, Вова. И ты, кажется, тоже.
Ночью они спали порознь. Владимир на кухне. На полу, на надувном матрасе, который когда-то купили для гостей. Видимо, решил показать, каково это.
Утром он собрал вещи. Сам. Сложил в синий чемодан рубашки, свитера, бритву, ноутбук. Инструменты погрузил в спортивную сумку. Зимнюю резину оставил на балконе.
— Резину потом заберу, — сказал он на пороге.
— Хорошо.
— Даша. Ты понимаешь, что это всё? Я не вернусь.
— Понимаю.
Он постоял ещё секунду, видимо, ожидая чего-то. Слова. Слёз. Просьбы остаться. Ничего этого не было.
Владимир ушёл. Уехал к родителям, в двухэтажный дом в Хомутове.
Дарья в тот же день открыла Госуслуги и подала совместное заявление о расторжении брака. Без обсуждений. Без попыток договориться. Она и так четыре года договаривалась. Владимир подтвердил заявление электронной подписью через три дня, без единого слова. Детей у них не было, имущественных споров тоже. Остаток накопительного счёта они разделили по взаимному согласию: Дарья перевела Владимиру половину с комментарием «Твоя доля накоплений». Он ответил коротко: «Ок». Это не означало, что все имущественные вопросы окончательно урегулированы, но оба решили не возвращаться к этому. Через месяц, после установленного законом срока, их развели в ЗАГСе.
За резиной через неделю приехал Григорий Иванович. Один, на своём большом внедорожнике. Поднялся, позвонил в дверь, кивнул вместо приветствия.
Дарья вынесла ему с балкона четыре колеса по одному. Свёкор принимал их молча и складывал на площадке. Когда последнее колесо оказалось у лифта, он выпрямился и посмотрел на неё из-под густых бровей.
— Нина неделю плачет, — сказал он. — Ты довольна?
— Нет, Григорий Иванович. Мне не нравится, что кто-то плачет.
— Тогда зачем?
— Вы список видели? Пятый пункт?
Свёкор помолчал.
— Видел. Я ей говорил, что про отпуск лишнее. Она не послушала. Она никогда не слушает. — Он вдруг тяжело вздохнул. — Только ты, Дарья, всё равно неправа. Родителям мужа отказывать не положено. У нас так не делали.
— У вас — это у вас. А это моя квартира.
Григорий Иванович посмотрел на неё ещё секунду. Потом подхватил два колеса и вызвал лифт. Больше они не разговаривали.
Двадцать второго июня Дарья уехала на Ольхон с Катей. Десять дней. Палатка, костёр, Байкал, ветер, звёзды. Кошку Мусю она отвезла к маме сама. На десять дней, а не на месяц.
Мама взяла переноску, заглянула внутрь, погладила Мусю по голове. Потом посмотрела на дочь.
— Ты как, Дашуль?
— Нормально, мама. Правда.
— Я тебе одну вещь скажу. Я её ещё на свадьбе твоей заметила. Нина эта твоя тогда на банкете три раза сказала, что вам у Вовы тесно будет. «У Вовы». В твоей квартире. Я тогда промолчала. Думала, мало ли. А надо было сказать.
— Ты бы сказала, а я бы не услышала, — Дарья обняла мать. — Я сама должна была.
— Ну вот и услышала, — вздохнула мама. — Езжай. Отдыхай. Мусю я тебе откормлю.
На третий вечер, у костра, Катя спросила:
— Даша. Ты не жалеешь?
Дарья долго смотрела на огонь.
— Знаешь, я всё думаю. Если бы я тогда согласилась, я бы сейчас стояла в своей кухне, варила Григорию Ивановичу кашу без соли и слушала, как Нина Павловна ругается, что у меня полотенца не той стороной висят. А потом спала бы на диванчике под холодильником. Месяц. А Вова бы звонил из Усть-Илимска и спрашивал, почему мама недовольна.
— А сейчас?
— А сейчас я сижу на Байкале. — Дарья улыбнулась. — Нет, Катя. Не жалею.
В ту ночь ей пришло одно сообщение от Владимира. Короткое, без смайликов: «Тут холодно. Как ты?» Дарья прочитала его в палатке, при свете фонарика. Подумала. И не ответила.
В начале июля Дарья вернулась с Ольхона загорелая, обветренная и какая-то другая. Будто вытряхнула из себя что-то тяжёлое там, на берегу.
Развод оформили в ЗАГСе в середине июля, сразу после возвращения Владимира из Усть-Илимска. Он пришёл туда загорелый, похудевший. Подписал бумаги, не глядя на неё. В коридоре вдруг сказал:
— Мама теперь говорит, что ты меня бросила, пока я был в командировке.
— А ты что ей ответил?
Владимир пожал плечами.
— Ничего. Я, вообще-то, сам ушёл.
— Вот и скажи ей.
Он неловко улыбнулся и ушёл.
Нина Павловна с Григорием Ивановичем в город в то лето так и не приехали. Говорили, что Григорий Иванович к врачам по спине ездил на такси, на один день. Нина Павловна в театр так и не сходила. А Владимир вернулся жить к ним, в загородный дом, и теперь каждое утро ездил на работу полтора часа на автобусе и городском транспорте. И, как рассказывали общие знакомые, теперь уже сам освобождал матери половину шкафа и возил её по магазинам.
А в тот самый день, в начале июля, когда Дарья вернулась с Ольхона, дома было тихо. Муся, которую она по дороге забрала у мамы, выбралась из переноски и долго тёрлась о ноги, мурлыкала.
Дарья распаковала рюкзак. Потом подошла к большому шкафу и открыла его.
Половина, которую её просили освободить для свекрови, была пуста. Владимир забрал всё. Висели только пустые вешалки, пластиковые, разноцветные.
Дарья постояла перед шкафом. Потом начала перевешивать туда свои вещи. Платья, которые раньше висели в тесноте, по три на одном плечике. Зимнее пальто, которое не помещалось и лежало в пакете на антресоли. Свитера, которые она складывала стопками в коробки под кроватью. Всё это теперь расправилось, повисло свободно, с промежутками.
На нижней полке осталось пустое место. Дарья хотела положить туда коробку с обувью, но не успела. Муся запрыгнула на полку, покрутилась, свернулась клубком и сразу уснула.
Дарья посмотрела на неё и решила, что коробка подождёт.
«Лучше вы к нам приезжайте! Впереди много праздников!» — с радостью предложил Толя своему брату на прощание