– Дверь прикрой, сквозит. И разуйся, полы только что мыла.
Это первое, что я услышала в собственном доме в пятницу вечером. Голос был чужой, уверенный, хозяйский. И доносился он с моей кухни.
На веранде, прямо на плетёном кресле, лежали два клетчатых баула. Огромные, тугие, перетянутые бечёвкой крест-накрест. Так не приезжают на выходные. Так переезжают.
Меня зовут Лидия, мне сорок девять, я кондитер в пекарне на Первомайской. Смены по двенадцать часов, к вечеру руки чужие, и всю неделю я живу одной мыслью: в пятницу сяду в машину, доеду до посёлка и на два дня снова стану человеком.
Дом мы с мужем строили пять лет. Виктор брал подработки, я выходила в праздники, когда заказов на торты больше всего. В отпуск не ездили ни разу. Веранду я шкурила сама, красила сама, шторы выбирала сама – плотные, цвета фисташки, за них отдала половину зарплаты и потом полмесяца ела на работе одну гречку.
А теперь в доме пахло жареным минтаем.
Из кухни вышла Раиса Фёдоровна, моя свекровь. В халате, полотенце через плечо, будто прожила тут всю жизнь.
– Приехала? А я думала, вы поздно. Суп на плите, поешь.
Виктор возник из-за спины, взял меня под локоть и увёл за угол дома, к дровнику. Как подростка, которого уводят, чтобы не устроил сцену при гостях.
– Лид, ты только не начинай.
– Я ещё ничего не начала. Я спрашиваю: почему я узнаю об этом от баулов?
– У мамы давление. В городе духота, пятый этаж, лифта нет. Врач сказал, нужен воздух.
– Врач сказал «воздух». Он не говорил «дача сына».
– Наша дача вообще-то.
– Вот именно. Наша. Значит, и решать нам вдвоём. Ты хоть раз мой номер набрал?
Он смотрел в сторону, на соседский забор. У Нины через забор с самой Пасхи сохла на перилах верба в трёхлитровой банке. Серая, скрюченная, никто её не выбрасывал всё лето. Я почему-то запомнила именно это.
– Витя, я говорю «нет». Слышишь? Не «мне неудобно», а «нет».
– И что я матери скажу? Собирайся, жена не пускает?
– Скажешь, что есть городская квартира, где она может жить, пока мы на работе. Я готова к сестре переехать на это время. Хочешь, я сама её отвезу и продукты привезу.
Он молчал. Долго.
Не помню уже, кто первым произнёс эти две недели. Может, и я сама, лишь бы не орать на весь посёлок. Договорились: до конца июня, пока стоит жара, а там везём обратно.
Дура я была. Но тогда мне казалось, что я хоть что-то выторговала.
***
Утром я вышла на кухню и не нашла свою турку.
Турка стояла в шкафу, в самом низу, за кастрюлями. На её месте – эмалированный чайник в горошек, привезённый из города. Специи переехали на другую полку. Разделочная доска, которую Виктор выпиливал сам, лежала под раковиной.
– Я тут порядок навела, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – У тебя всё не по уму стояло. Кто же соль возле плиты держит, она отсыревает.
– Раиса Фёдоровна, я тут четыре года так держу.
– Значит, четыре года неправильно.
Я налила себе кофе и села у окна. В восемь утра было уже жарко, за окном стрекотало, где-то дальше по улице кто-то пилил доску.
– Кофе с утра – это сердце сажать, – заметила свекровь. – Витя тоже пьёт, я ему говорю, а он не слушает.
– Ему пятьдесят один год.
– Вот и я про то. Пора бы ума набраться.
Потом она вытерла руки и добавила так же буднично, между делом:
– Клубнику бы прополоть, а то заросла вся. Ты сегодня всё равно дома.
Я поставила чашку.
– Я сегодня не дома. Я в гостях у собственной клубники. И полоть буду тогда, когда захочу.
Она посмотрела на меня с интересом, как смотрят на кошку, которая вдруг зашипела. И ничего не ответила. Просто пошла развешивать на верёвку свои полотенца.
Виктор всё это время сидел на ступеньке с телефоном.
– Ты слышал? – спросила я.
– Лид, ну она же старый человек.
– Ей семьдесят четыре, а не девяносто. Она в городе сама в магазин ходит и в собес ездит.
– Потерпи две недели.
Вот оно. Первое «потерпи». Я потом их считала.
Две недели я отмечала честно, по календарю в телефоне. Как срок в больнице.
Срок, о котором все забыли
К тридцатому июня я приехала с распечаткой.
Санаторий под Солотчей, две недели, лечебные ванны, диетическое питание, врач каждый день. Я договорилась с девочками в пекарне, взяла дополнительные смены и была готова оплатить половину. Вторую половину, по-хорошему, должен был дать сын.
Я положила листок на стол на веранде, между вареньем и очками свекрови.
– Раиса Фёдоровна, посмотрите. Заезд в среду. Давление там как раз лечат, и воздух не хуже нашего, сосны кругом.
Она отодвинула листок, даже не надев очки.
– Не поеду я по казённым домам. Там чужие люди, храпят, и кормят кашей.
– Там врач. Тут врача нет.
– А зачем мне врач, если мне тут хорошо?
Я повернулась к мужу. Виктор разглядывал свои руки.
– Мам, ну ты хоть посмотри, – выдавил он.
– Я сказала.
И всё. Разговор закрылся, как форточка.
А дом к тому дню уже был не мой.
Мои фисташковые шторы исчезли в конце второй недели. На их месте висел синтетический тюль с вышитыми маками – огромными, красными, страшными. «От твоих было темно, как в склепе», – объяснила свекровь. Шторы я потом нашла в сарае, в мешке из-под сахара, и полдня отстирывала от запаха.
Альпийская горка, которую я два сезона выкладывала из камней с реки, была разобрана. Камни свалены под забор. На её месте – две грядки с луком и парник, который Виктор покорно собрал по маминой команде за один выходной. За пять лет он мне полку в ванной не повесил, а тут уложился в субботу.
Кресло-качалку передвинули к стене, где хуже свет, потому что «на проходе мешается».
Я предложила ещё два варианта. Первый: нанять женщину, которая будет приходить к свекрови в город три раза в неделю, я готова была платить. Второй: пусть она живёт в нашей городской квартире, а мы с Виктором переберёмся на дачу насовсем, я готова была мотаться на смены за сорок километров.
– Мама не хочет, – сказал муж.
– А я хочу. Я не считаюсь?
– Лид, ну почему ты всё меряешь на себя?
Смешно. Меряла на себя тут явно не я.
Кстати, у нас в пекарне в те дни сломался тестомес, и мы две смены месили руками на пятьдесят килограммов теста. Я приезжала на дачу такая, что мне было почти всё равно. Может, поэтому я и тянула. Но не только поэтому.
***
В ту ночь я вышла попить воды во втором часу.
Свет на веранде не горел. Я чуть не наткнулась на неё в темноте и вздрогнула: свекровь сидела в моём кресле, в халате, и держала обеими руками пустую чашку. Руки у неё заметно дрожали.
– Не спится, – сказала она раньше, чем я успела спросить. – Ты иди, иди.
Я села на ступеньку. Не знаю зачем.
Мы посидели молча. Пахло мокрой травой и чем-то сладким от соседей.
– У нас зимой Клавдия с третьего этажа умерла, – сказала она вдруг, глядя в темноту. – Мы с ней сорок лет на одной лестнице. Её не сразу хватились. Я теперь как просыпаюсь, первым делом слушаю, есть кто в подъезде или нет.
Я не нашлась, что ответить.
– Витька звонит раз в неделю. По воскресеньям, минуты три. Я к этим трём минутам с утра готовлюсь, вопросы придумываю, чтобы подольше говорить.
Голос у неё дрогнул. Не от злости. От усталости.
– Ты не думай, я не дурная. Я вижу, что мешаю. Просто там страшно, а тут люди.
Она встала, забрала чашку и ушла в дом. У двери обернулась:
– Витьке не говори. Он начнёт жалеть, а мне жалости не надо.
Я не спала до рассвета.
Думала о том, что дом – это доски, шифер и мои шторы, а человеку семьдесят четыре года и ему страшно в собственной квартире. Думала, что я жадная. Что торгуюсь из-за тюля с маками, когда рядом такое.
А утром она вышла на кухню и с порога сказала:
– Лида, ты бы посуду вечером мыла, а не оставляла до утра. Не приучена, видно.
И всё вернулось на место.
Кроссворд в моём кресле
Суббота была тёплая, я заварила себе чабрец и первый раз за месяц села в своё кресло.
Не прошло и минуты, как на веранду вышла свекровь с газетой.
– О, занято. А я тут кроссворды решаю, мне свет так удобнее падает.
– Я сижу, Раиса Фёдоровна.
– Ну сиди, сиди, мне не жалко, – она постояла надо мной. – Только на серванте пыль в палец. Ты бы протёрла, раз уж дома.
Я посмотрела на мужа.
Виктор сидел на ступеньке и листал телефон. Он не поднял голову. Не сказал ни слова. Он просто очень старательно смотрел в экран, и я вдруг поняла, что он вообще всё это время ничего не решал и решать не собирается. Он выбрал быть глухим. Это тоже выбор.
Я поставила чашку на подоконник. Чабрец остывал и пах сеном.
– Пыль протру, – сказала я. – Дома.
Встала, прошла в спальню, сложила в сумку зарядку, две футболки и косметичку. Минут пять, не больше.
Виктор догнал меня у машины.
– Лид, ты куда? Ты чего завелась-то?
– Устала. Поеду в город.
– Да из-за кресла, что ли?
– Из-за кресла, Витя. Именно из-за кресла.
Я выехала за ворота и первые километры вела, вцепившись в руль. Потом остановилась на обочине у поворота и ревела минут десять. Противно, если честно. Я не из тех, кто плачет.
А потом вытерла лицо и начала думать.
Потому что за месяц я перепробовала всё, что придумала: разговор, санаторий, сиделку, обмен жильём, прямое «нет». Работало ровно ничего. Оставалось одно: перестать объяснять и начать пользоваться своим домом точно так же, как им пользовался муж.
По закону дом наш общий. Пополам. Кого пускать в общий дом – решают оба хозяина. Виктор решил один. Значит, и я имею право решить один раз. Ровно один.
***
Мама открыла дверь в халате и с мокрым полотенцем на шее. В однушке на девятом этаже стояла духота, вентилятор гонял горячий воздух по кругу.
Зоя Павловна, семьдесят два года, всю жизнь проработала швеёй на фабрике и до сих пор считает, что человека видно по строчке на рукаве.
Я рассказала всё. От баулов до кроссворда.
– И чего ты хочешь? – спросила она.
– Хочу, чтобы ты пожила на даче. Свежий воздух, тебе врач советовал.
Мама посмотрела на меня поверх чашки.
– Лида. Ты меня в спектакль зовёшь.
– Зову.
– А я тебе кто, тётка базарная?
Мы поспорили. Громко. Она сказала, что не будет унижать старуху, а я сказала, что никто никого не унижает: в доме будут жить родственники хозяйки, а не банда.
Приехала сестра. Оксана младше меня на семь лет, у неё близнецы Никита и Гриша, десять лет, и белый терьер Бублик, который роет ямы со скоростью экскаватора.
Оксана выслушала, помолчала и сказала:
– Лид, а бабку не жалко? Ей семьдесят четыре.
– Жалко. Мне и себя жалко.
– Себя жалеть теперь модно, – хмыкнула мама.
Я тогда почему-то вспомнила бабушкин сад в Шилове. Там была одна яблоня, которая давала кислющие яблоки, и никто их не ел, а бабушка всё равно её не пилила, потому что сажала с дедом. Я в детстве под ней читала. Не знаю, к чему это сейчас. Впрочем, не о том речь.
К полуночи мама сдалась. Условие поставила одно:
– Хамить не буду. Буду просто жить. По-своему.
– Мне только этого и надо.
Оксана сказала, что у неё как раз отпуск и мальчишкам надо на воздух. Купила по дороге два водяных пистолета.
Две машины у калитки
В пятницу в шесть вечера ворота открылись сразу для двух машин.
Виктор с матерью пили чай на веранде. Свекровь как раз объясняла ему, что морковь надо было сеять в другом месте.
Из первой машины вышла я. Из второй – мама с сумкой на колёсиках, следом Оксана, следом мальчишки с воплями, следом Бублик, который тут же нашёл клумбу.
На веранде стало очень тихо. Свекровь уронила ложечку.
– Витя! – сказала я радостно. – Я всю неделю думала над твоими словами. Ты прав: дача для семьи. Старикам нужен воздух. Моей маме, между прочим, тоже врач советовал. Она поживёт до холодов. А Оксанка с мальчишками в отпуске, побудут месяц. Места всем хватит, ты же сам говорил.
Виктор открыл рот и закрыл.
Мама прошла мимо него прямиком на кухню, поставила сумку и оглядела полки.
– Сватья, а чего у тебя сковородки жирные? И крупу в открытых пакетах держишь, так жучок заведётся. Давай-ка перемоем и переставим по уму.
– Я тут сама справляюсь, – с трудом выговорила Раиса Фёдоровна.
– Так и я помогу. Мы же родня.
Близнецы за три минуты вышли на газон. Ещё через минуту началась война с водяными пистолетами, и грядка с луком оказалась в зоне боевых действий. Бублик рыл яму под крыльцом с таким энтузиазмом, будто ему за это платят.
Оксана легла на диван в комнате, включила турецкий сериал на полную громкость и объяснила:
– На природе так хорошо под хорошую историю.
К воскресенью Виктор отвёл меня за тот же дровник.
– Лида, это невозможно. Твоя мать переставила мой мангал. Собака мне сапог утащила. Мальчишки орут с шести утра. Пусть уезжают.
Я похлопала его по плечу и выдала ровно то, что слышала месяц:
– Витя, ну это же моя мама. У неё давление, в городе духота. Не могу же я родной матери отказать. Потерпи.
Он смотрел на меня так, будто я его ударила.
– Это подло.
– Это твои слова, Витя. Слово в слово. Мне они тоже не понравились.
Крыть было нечем. И он это понял.
***
Спектакль продержался десять дней.
Свекровь пыталась воевать. Командовала – команды тонули в детском визге и лае. Уходила на веранду – там сидела моя мама и вежливо спрашивала, почему компот варят без лимонной кислоты. Ложилась после обеда – в соседней комнате говорил турецкий сериал.
На одиннадцатое утро она вышла на крыльцо с чемоданом. Лицо было каменное.
– Виктор. Заводи машину. Вези меня домой. Я в этом таборе больше ни дня.
Он подхватил чемодан так быстро, что стало даже обидно за неё.
У калитки свекровь остановилась и что-то сказала Оксане, коротко, вполголоса. Сестра потом мне так и не передала, что именно. Отмахнулась: «Да ерунда». До сих пор не знаю.
Машина уехала. Пыль на дороге улеглась.
Мама сложила сумку через час.
– Всё, я поехала. Десяти дней мне хватило, я городская.
Оксана свистнула детей и тоже начала собираться. Отпуск на даче в её планы не входил. Она вообще приехала не отдыхать.
К вечеру в доме стояла тишина, от которой звенело в ушах. Я сняла тюль с маками, вынесла его в мусорный бак и повесила обратно свои фисташковые шторы, отстиранные, пахнущие порошком. Передвинула кресло на место, к свету.
Виктор вернулся поздно. Сел на ступеньку. Мы долго молчали.
– Больше никого сюда без моего согласия, – сказала я. – Ни твоих, ни моих. Дом общий, и решаем оба.
Он кивнул. Один раз.
Теперь про цену, а то получится красивая сказка.
Муж со мной почти месяц разговаривал только по делу. «Передай хлеб». «Я на заправку». Не хлопал дверьми, не скандалил, просто выключился. Тёплого лета у нас не было.
Свекровь рассказывает соседкам, что невестка выжила её из дома на старости лет. Она в этом, если честно, почти права.
А хуже всего оказалось другое. Мама, когда я привезла ей яблок, сказала, не глядя на меня:
– Ты, Лида, ловко придумала. Только я теперь знаю: если я тебе мешать начну, ты и со мной что-нибудь такое придумаешь.
Я ей полчаса объясняла, что это не так. Она кивала. Не поверила.
Медный колокольчик, который висел у нас над дверью веранды с самого новоселья, после тех десяти дней исчез. Я перерыла весь дом и сарай. Так и не нашла.
И вот что я теперь хочу спросить у вас, а то сама который месяц кручу и не докручиваю.
Человеку в семьдесят четыре страшно одному в квартире, и это правда, я это видела ночью своими глазами. Но дом строили мы, и пускали туда меня, как гостью. Скажите: надо ли было разбираться с мужем до конца, пусть и с разводом на столе, вместо того чтобы устраивать десант и выдавливать пожилую женщину чужими детьми и собакой? И что вы считаете тут важнее – спокойная старость свекрови или право взрослой женщины быть хозяйкой в доме, который она строила пять лет?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
– Почему счета такие огромные? Милый, ты уверен, в моем доме больше никто не живет? – спросила я, смотря на огромный счет за электроэнергию