Я вернулась с рынка в половине одиннадцатого и сначала не поняла, почему в прихожей пахнет картоном.
У стены стояли коробки. Новые, плоские, ещё не собранные, и четыре уже заклеенных, перехваченных скотчем крест-накрест. На верхней чёрным маркером, Лёшиным почерком с наклоном влево, было написано: «Таня. Комп».
Я поставила сумку с картошкой на пол. Дверь в маленькую комнату была открыта. Моего стола у окна не было — его отодвинули к шкафу и поставили на попа, ножками в мою сторону. Монитор исчез. На подоконнике, где всегда лежали наушники и тетрадь с терминами, лежали только круглые следы от кружек. А на освободившемся месте, прислонённые к батарее, стояли в плёнке какие-то белые щиты с прорезями.
Детская кроватка. В разобранном виде.
Лёша вышел из большой комнаты с пистолетом для скотча в руке. Он был в старой футболке, которую надевал, когда клеил обои, и вид у него был деловой и немного торжественный, как у человека, который долго репетировал.
— Ты рано, — сказал он.
— Что это?
Он положил пистолет на коробку, вытер ладони о джинсы.
— Тань, давай без нервов. Мы с моей Ксюшей всё решили: ты съезжаешь к маме!
Я почему-то первым делом услышала не «съезжаешь», а «мы с моей Ксюшей». Профессиональное, наверное. Восемь лет я перевожу субтитры, и в строку у меня помещается сорок два знака. Приучаешься видеть, какое слово в фразе главное, а какое можно выбросить. Здесь выбросить было нечего. «Мы» — это он и его дочь. А я была в этой фразе дополнением.
— Подожди, — сказала я. — Сначала. Что с Ксюшей?
— Ей с Егоркой жить негде. — Он сказал это так, будто сообщал прогноз погоды, который я обязана была знать сама. — Квартиру она больше не тянет. Хозяйка подняла до тридцати двух, а у неё декретные. Этот её, ты знаешь, слился, алименты — смех один. Завтра она отдаёт ключи.
— Завтра?
— Завтра. Газель в десять. Кроватку я сегодня соберу, вечером. В маленькой комнате им будет нормально, окно на двор, тихо. Ты к вечеру определись: или я тебя сегодня на такси отправлю, или в воскресенье после обеда сам отвезу с коробками.
Я смотрела на коробку с надписью «Таня. Комп». Внутри был мой монитор. Я узнала угол своего клетчатого пледа, которым Лёша его обмотал.
— Когда Ксюша предупредила хозяйку, что съезжает?
Он чуть помедлил.
— Ну… недели две назад.
Две недели. Две недели мы ужинали, смотрели вечером какой-то сериал, обсуждали, не пора ли менять резину. Две недели он знал, что в субботу моя комната станет детской, а я — лишней.
Я не закричала. Мама всегда говорила, что я в отца: когда меня толкают, я не падаю и не толкаю в ответ, а начинаю аккуратно выяснять, куда именно толкнули. Это не всегда достоинство. Иногда пока ты выясняешь, тебя успевают вынести вместе с мебелью.
Я подняла сумку с картошкой, отнесла её на кухню, вернулась. Лёша ждал в коридоре. Он, кажется, приготовился к скандалу и был немного разочарован, что его нет.
— Лёш, ребёнку надо где-то жить, я понимаю, — сказала я. — Давай подумаем. Пусть Ксюша с Егоркой живут в маленькой. Я пока буду работать на кухне. Это неудобно, но месяц-два можно.
— А мама твоя в ноябре куда? Тоже на кухню?
Я даже не сразу поняла, о чём он. А потом поняла — и мне стало холодно.
Четыре зимы, с тех пор как умер папа, мама живёт у нас с первого ноября по конец марта. Родители когда-то продали городскую квартиру и переехали в дом под Сосновкой, который папа строил своими руками лет десять. Летом там рай. Зимой — печка, колодец, сугробы до окон и электричка раз в два часа. Вдвоём они справлялись. Одна мама не справится, и мы все это знали. Лёша ворчал первую зиму, потом привык. Мама спала на диване в маленькой комнате, днём я работала там же за столом, мама уходила на кухню или гулять, и нам было хорошо.
— Вот я и говорю, — продолжил Лёша с облегчением человека, у которого сошлась задача. — Всё складывается. Маме одной зимой тяжело — ты сама сто раз говорила. В этом году ты к ней поедешь. Будете вдвоём, печку топить веселее. Лес, воздух, тишина. Ты же всё время жалуешься, что тебе тишина нужна.
— Лёша, у мамы модем ловит только на подоконнике в кухне. Одна палочка. Мне в понедельник сдавать две серии. Одна серия — это четыре гигабайта видео, я её дома скачиваю за двадцать минут.
— Сдашь. Ты сама всегда говоришь: твоя работа — это ноутбук.
Я действительно так говорила. Когда хвасталась подругам, что могу работать хоть с пляжа. Удивительно, как точно человек запоминает именно те твои слова, которые потом можно предъявить тебе же.
— Хорошо, — сказала я. — Другой вариант. Давай снимем Ксюше однушку. Пополам. Ты и я.
— Пополам? — Он усмехнулся. — С чего? С твоих заказов? В августе у тебя был сериал, а в сентябре ты сидела и ждала, пока тебе пришлют хоть что-нибудь. Я один тридцать пять тысяч в месяц не потяну. А тут своя квартира, две комнаты, всё есть.
— Моя квартира, — сказала я.
Я не хотела этого говорить. Это прозвучало мелко, как будто я пересчитываю ложки. Квартиру я купила за пять лет до того, как мы познакомились: продала бабушкину однушку, остальное взяла в ипотеку и выплатила последний взнос за год до свадьбы. Лёша пришёл сюда со спортивной сумкой и коробкой инструментов. Всё, что у него было, он оставил первой жене и Ксюше, когда ушёл. Он часто это повторял. Я когда-то считала, что это говорит о нём хорошо.
Лёша выпрямился.
— Вот. Вот оно. Моя дочь с трёхмесячным ребёнком остаётся на улице, а ты считаешь квадратные метры.
— Я не считаю метры. Я спрашиваю, почему решение о моей квартире и моей работе принимаете вы с Ксюшей.
— Потому что ты бы не согласилась! — Он сказал это громко и сразу понял, что сказал лишнее. Отвёл глаза. — Тань. Ну ты взрослая женщина. У тебя есть мама, есть куда пойти. У Ксюши, кроме меня, никого. Мать её в Твери с новым мужем в двушке, там трое своих. Я Ксюшу в пять лет оставил. Я ей должен. Понимаешь? Я хочу хоть раз в жизни быть рядом. Ночью встать к ребёнку, а не узнавать по телефону, что он заболел.
Вот это было правдой. Я видела, как он смотрел на Егорку на выписке: с испугом и жадностью сразу. Я видела, как он покупал ему комбинезоны на два размера больше, «на вырост», потому что Ксюшу он вырастающей так и не увидел.
И именно поэтому я не могла просто сказать: «Вон отсюда, и коробки забирай». Ксюша с Егоркой завтра действительно оставались без крыши. Я могла захлопнуть дверь перед Лёшей. Перед трёхмесячным ребёнком — не могла. И он это знал. Это было хуже всего: он знал, на чём я стою, и встал ровно туда.
— Ты к вечеру определись, — повторил он мягче, почти ласково. — Я не выгоняю тебя. Это временно.
Он поднял пистолет для скотча и ушёл в большую комнату. Оттуда тут же раздался треск: он заклеивал очередную коробку.
Я сидела на кухне над пакетом картошки и не разбирала его.
«Временно». Сколько это? Пока Ксюша найдёт работу? Пока Егорку возьмут в ясли? Это полтора года, не меньше. Или пока она найдёт деньги на съём? Без работы она их не найдёт. Лёша ничего не уточнил. А я, как дура, не спросила, потому что слово «временно» само по себе действует как обезболивающее: кажется, что боль скоро кончится, и можно не смотреть, где болит.
Я достала телефон и нашла Ксюшин номер.
Мы с ней не дружили. Она была вежлива со мной, я — с ней. Она приезжала к нам на Новый год, однажды на день рождения отца, потом — с огромным животом, пожаловаться ему на своего «этого». Я подарила ей слинг и детское одеяло, она сказала «спасибо, Таня» и больше ни разу его не упомянула. Нормальные отношения взрослой падчерицы и мачехи, которая появилась, когда той было уже семнадцать.
Она ответила не сразу. На фоне плакал Егорка — тонко, на одной ноте, как плачут совсем маленькие.
— Да, Тань? — Голос был усталый и настороженный.
— Ксюша, привет. Я не вовремя, наверное. Я по поводу переезда.
— А… — Пауза. Плач стал тише, видимо, она взяла его на руки. — Тань, спасибо вам. Правда. Я понимаю, что это… ну, неудобно. Папа сказал, вы сами давно хотели пожить у мамы. Что маме вашей одной зимовать тяжело, а вам там для работы тише, и вы даже рады. Что до весны точно, а там посмотрим.
Я сидела и смотрела на сумку с картошкой. Сверху лежал кочан капусты, я его выбирала минут десять у одной бабушки, потому что он был тугой и тяжёлый, хороший для щей.
«До весны точно, а там посмотрим».
— Ксюша, — сказала я. — Я узнала об этом сегодня. Час назад. Когда пришла с рынка, а мой компьютер уже лежал в коробке.
Она замолчала. Егорка пискнул и затих.
— Он сказал, вы не против, — проговорила она наконец. Не оправдываясь — просто повторяя, как будто проверяла, правильно ли запомнила.
— Я понимаю, что он так сказал.
Ещё одна пауза. Потом её голос изменился, стал тоньше и жёстче одновременно:
— Тань, я завтра хозяйке ключи отдаю. Она уже новых жильцов нашла, они в понедельник въезжают. Мне некуда. Вы понимаете? Мне правда некуда.
— Я знаю, — сказала я. — Иди к нему, он опять сейчас заплачет.
Я положила телефон экраном вниз.
Значит, вот как это выглядело с той стороны. Не «мы выселяем Таню». А «Таня сама хотела». Добрая Таня, у которой мама, лес и тишина. Ксюшу не надо было уговаривать, ей не надо было ни о чём жалеть. Лёша всё устроил так, чтобы виноватых не было. Кроме меня — если я вдруг откажусь. Если я откажусь, это я выгоню на улицу мать с младенцем, которым уже всё обещано.
«До весны, а там посмотрим». Это не временно. Это значит, что до весны меня убирают, как зимние вещи на антресоль, а весной решат, доставать ли.
Я вдруг очень ясно почувствовала, что если сейчас начну снова договариваться, то договорюсь до того, что сама понесу коробки в такси. Каждая моя уступка уже была у него учтена. Он не спорил со мной — он просто ждал, когда я дойду до конца своих вариантов и упрусь в его единственный.
Значит, надо было перестать предлагать ему варианты.
Я зашла в большую комнату. Лёша стоял над открытым шкафом и укладывал в коробку мои свитера.
— Я поеду к маме, — сказала я.
Он обернулся и выдохнул. Лицо у него сразу стало моложе и добрее.
— Ну вот. Я знал, что ты поймёшь. Тань, честно, я…
— Я поеду сейчас. Возьму ноутбук и диск с сериалом. Остальное не трогай.
— Да я тебе всё привезу в воскресенье, не таскай. Такси вызвать?
— На электричке доеду.
Он хотел меня обнять. Я отступила на полшага, будто мне нужно было взять что-то с полки, и он не заметил или сделал вид, что не заметил.
В прихожей, пока я обувалась, я увидела ещё одну коробку, которую не разглядела раньше. На ней было написано: «Таня. Зима». Крышка была не заклеена. Сверху лежал мой пуховик, под ним — зимние ботинки, сложенные подошва к подошве, и шерстяные носки, которые мама вяжет мне каждый год.
Если человек уезжает на неделю, ему не собирают зимние ботинки в октябре.
Я застегнула куртку, взяла рюкзак с ноутбуком и вышла.
Электричка шла час десять. Я сидела у окна и смотрела, как город сначала редеет, потом превращается в гаражи, потом в лес. В рюкзаке лежал внешний диск с шестой и седьмой сериями, которые надо было сдать в понедельник к десяти утра. Я думала не о Лёше. Я думала о маме — что ей сказать и как, чтобы это не прозвучало как «мама, спаси».
Потому что спасать меня не надо было. Квартира была моя. Мне нужно было не разрешение и не защита. Мне нужно было сделать так, чтобы его свершившийся факт перестал существовать. А для этого нужен был другой факт — не хуже, не слабее, такой, который не отменишь коробкой и скотчем.
И такой факт у меня был. Он приезжал к нам каждую зиму с подушкой и банкой брусники.
Мама сгребала листья под яблонями. Увидела меня у калитки, выпрямилась, держась за поясницу.
— Танюша? Что случилось?
— Ничего страшного, мам. Пойдём чаю попьём.
На кухне было прохладно, градусов четырнадцать. Мама включила электрическую плитку, поставила чайник. На подоконнике мигал зелёным модем, приклеенный скотчем к раме, чтобы не падал.
Я рассказала всё — по порядку, без оценок. Как пришла с рынка. Что сказал Лёша. Что сказала Ксюша. Про коробку с зимними ботинками.
Мама слушала, не перебивая, и крутила в пальцах ложку. Когда я закончила, она долго молчала.
— Танюша, — сказала она наконец. — У них ребёнок. Маленький совсем. Я не хочу быть той тёщей, из-за которой…
— Мам, ты ни из-за чего не будешь. Я тебя не прошу ни с кем ругаться.
Я открыла ноутбук, подключилась к модему и запустила скачивание седьмой серии с сервера заказчика. Мы обе смотрели на полоску. Через минуту программа подумала и написала: «Осталось около 6 ч 40 мин».
— Шесть сорок, — сказала я. — Одна серия. Мне их надо ещё перевести, сверить тайминг и отправить обратно. В понедельник к десяти. А потом следующие. Он сказал — до весны, а там посмотрим.
Мама смотрела на экран. Потом перевела взгляд на печку, которую ещё не начинала топить, — у печки лежала охапка поленьев, аккуратная, с вечера.
— А ребёнок куда? — тихо спросила она.
— У ребёнка есть дед. Который очень хочет вставать к нему по ночам. Пусть встаёт. Только не в моей квартире и не за мой счёт.
— И Лёша согласится?
— Не знаю. Это теперь его решение. Он умеет решать, ты видишь.
Мама поставила кружку. Я видела, что она борется с собой. Ей было стыдно за то, что сейчас её зимний приезд — её обыкновенная, четыре года заведённая жизнь — вдруг становится оружием в чужой семье. И было ещё что-то, чего она сначала не хотела говорить.
— Знаешь, — сказала она, глядя в окно, — я неделю назад уже хотела тебе звонить. Ночью дом до восьми градусов выстывает. Я в двух кофтах сплю. Думала: потерплю до ноября, неудобно раньше.
— Мам. Приезжай сегодня. Не первого ноября — сегодня.
Она помолчала ещё немного. Потом встала, сняла с гвоздя ключ от сарая и сказала:
— Тогда поленья в сарай надо убрать. А то за зиму отсыреют.
Мы собирались два часа. Убрали поленья. Закрыли заслонку. Мама проверила, что в бочке нет воды, накрыла её крышкой. Выключила свет на щитке. Сложила в две большие сумки свои зимние вещи, лекарства, вязание и банку брусники — без брусники она к нам не приезжала ни разу. Последней она положила свою подушку, в синей наволочке с ромашками.
Такси до города стоило три тысячи двести. Я заплатила со своей карты — почти треть того, что пришло мне за сентябрь. И ни на секунду не пожалела.
Мы поднялись на четвёртый этаж в половине седьмого. У двери я на секунду остановилась. Мама стояла рядом со своими сумками, и я поняла, что у меня дрожат руки, когда достаю ключ. Не от страха. От того, что сейчас будет поздно передумать.
Я открыла дверь.
Из маленькой комнаты доносилось жужжание шуруповёрта. Мой стол стоял теперь в коридоре, прижатый к вешалке, на нём громоздились сложенные коробки. Дверь в маленькую была открыта: кроватка уже стояла собранная у окна — белая, с бортиками, с подвешенной над ней каруселькой из фетровых зверей. Лёша сидел на корточках и докручивал последний шуруп.
Он поднял голову. Увидел меня. Потом маму. Потом сумки.
Шуруповёрт продолжал жужжать в его руке вхолостую ещё секунду, потом он отпустил кнопку.
— Людмила Сергеевна, — сказал он и встал. — Здравствуйте. Вы… Таня вам разве не сказала?
— Здравствуй, Лёша, — спокойно ответила мама. — Сказала. Я на зиму.
Она разулась, прошла мимо него на кухню со своей сумкой и закрыла за собой дверь. Через минуту оттуда донёсся шум воды в чайнике. Мама не собиралась ни с кем ругаться. Она приехала жить.
Лёша смотрел на меня.
— Ты что устроила?
— То же, что и ты, — сказала я. — Решила.
— Таня, Ксюша завтра в десять! Газель заказана! Хозяйка ключи забирает!
— Я знаю. Я ей звонила.
Он замер.
— Зачем?
— Хотела узнать, на сколько меня выселяют. Оказалось — до весны, а там посмотрим. И что я сама давно мечтала уехать.
Он покраснел — сначала шея, потом скулы.
— Я так сказал, чтобы она не переживала. Ей нельзя нервничать, у неё молоко пропадает от нервов, она и так…
— Ей нельзя нервничать, — повторила я. — А мне можно в октябре в дом с печкой, где серия качается шесть часов сорок минут. Лёша, ты хотел быть рядом с Егоркой по ночам. Ты прав. Это хорошее желание. Будь рядом. Сними квартиру и живи с ними.
— На какие деньги?!
— На свои. На те самые, которые ты собирался сэкономить на мне.
Он сделал шаг ко мне. Не угрожающий — растерянный, но я видела, как в нём поднимается то, на что он всегда опирался со мной: уверенность, что в последний момент я уступлю. Я уступила, когда он попросил оплатить Ксюше коляску — «ну у неё же ни копейки». Я уступила, когда он отдал Ксюше наши отпускные на роддом с отдельной палатой. Я уступала, потому что у неё никого не было, кроме него, а у него — кроме нас. Он запомнил каждую мою уступку. И сейчас он сказал то, что, по его расчёту, должно было закончить спор:
— Если моя дочь сюда не въезжает, значит, и я здесь не живу. Выбирай.
Он смотрел на меня и ждал. Я видела, что он уже знает мой ответ. Что сейчас я опущу глаза, скажу «Лёша, ну зачем так», и мы начнём сначала — с маленькой комнаты, кухни, «давай подумаем». А мама тихо уедет обратно в Сосновку на первой утренней электричке, чтобы никому не мешать.
— Я выбрала ещё в электричке, — сказала я.
Я прошла в большую комнату, встала на табуретку и сняла со шкафа его чемодан. Потом достала с нижней полки спортивную сумку, с которой он когда-то сюда пришёл.
Лёша стоял в дверях и смотрел, как я складываю его вещи. Рабочие брюки. Три рубашки, которые я гладила в среду. Футболки. Носки — я брала их из ящика целыми стопками. Зарядку от телефона. Бритву из ванной. Термос, с которым он ездит на завод.
— Тань, хватит, — сказал он. — Ну хватит. Ты из-за ребёнка семью рушишь.
Я не ответила. Мне казалось, что если я заговорю, то начну объяснять, а объяснять было больше нечего. Всё нужное было уже сказано — им самим, утром, в коридоре: «Потому что ты бы не согласилась».
— Тебе зимнее сейчас положить, — спросила я, закрывая чемодан, — или до весны не понадобится?
Он вздрогнул так, будто я ударила его. Значит, понял, о какой коробке я говорю.
— Положи, — хрипло сказал он.
Я положила его пуховик сверху, придавила, застегнула молнию. Сумку и чемодан вынесла в коридор, открыла входную дверь и поставила их на лестничную площадку у стены, рядом с почтовым ящиком соседей.
Потом вернулась.
Лёша постоял в коридоре. Посмотрел на кухонную дверь, за которой звякала посуда. Потом ушёл в маленькую комнату. Через минуту я снова услышала шуруповёрт — теперь он откручивал. Он разобрал кроватку молча, щит за щитом, аккуратно сложил винты в пакетик, пакетик — в карман. Снял фетровую карусель и долго не мог понять, куда её деть. Потом просто взял в руку.
Это был Егоркин подарок от деда. Он не собирался его здесь оставлять.
Он вынес панели на площадку, прислонил к стене. Вернулся за последней — за дном с решёткой. Я стояла у двери и держала её открытой.
Последний раз он вышел, держа в руке карусель с фетровыми зверями. Остановился на пороге.
— Ты пожалеешь, — сказал он. Без злости. Скорее с удивлением.
— Может быть, — сказала я.
И закрыла дверь.
Из-за двери ещё минут десять доносился его голос. Слов я почти не разбирала, только обрывки: «Ксюш… нет, всё нормально… слушай, тут планы поменялись… не плачь, я сказал, не плачь… да. Да, сейчас приеду». Потом лязгнули двери лифта. Потом тишина.
Я стояла в прихожей, прислонившись к вешалке, и смотрела на свой стол, поставленный на попа. Мама вышла из кухни, вытерла руки о полотенце.
— Ну что, — сказала она. — Стол давай на место поставим. Тебе же работать.
Мы вдвоём вернули стол к окну. Я распаковала коробку «Таня. Комп» — монитор был цел, обмотан пледом очень бережно, это Лёша умел. Подключила, включила. Седьмая серия скачалась за восемнадцать минут.
Мама застелила диван, положила на него свою подушку в синей наволочке с ромашками, а банку с брусникой поставила на подоконник. Как каждый год.
Я работала до двух ночи. В наушниках два героя какого-то британского сериала ругались из-за наследства, и я подбирала им реплики покороче, чтобы зритель успел прочесть. Странное было ощущение — переводить чужую семейную ссору, когда за спиной ещё не остыла своя.
Утром в десять никакая газель к нашему подъезду не приехала.
В одиннадцать от Лёши пришло сообщение: «Хозяйка продлила Ксюше на две недели. Доплатил. Ищу квартиру». Больше ничего. Я не ответила.
В понедельник в девять сорок я отправила заказчику обе серии.
Он пришёл за остальными вещами через три недели, в субботу, по договорённости — я написала ему, что дома буду с двенадцати до двух.
Он похудел, под глазами легли тени. Сказал, что снял однушку на Северной, тридцать три тысячи плюс коммуналка, на другом конце города, до завода теперь час с пересадкой. Ксюша с Егоркой в комнате, он — на раскладушке в кухне.
— Встаю к нему ночью, — сказал он, и в его голосе на секунду мелькнуло то самое — испуганное, жадное. — Ксюша хоть высыпаться стала. Он меня уже узнаёт, представляешь?
— Представляю, — сказала я. И это была правда.
Мама поздоровалась с ним из кухни, спросила, будет ли он чай. Он отказался. Он переложил свои вещи из шкафа в принесённые сумки — зимние ботинки, свитера, инструменты, книги. Я стояла в дверях. Мы почти не разговаривали. Слова кончились ещё в тот вечер, а новых ни у одного из нас не появилось.
Когда он застегнул последнюю сумку, он выпрямился и посмотрел на меня.
— А весной? — спросил он.
Я помолчала.
— А весной посмотрим.
Он понял. Я видела, как он узнаёт собственные слова и как ему от них нехорошо. Он кивнул.
Я протянула руку. Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Ключи, Лёш.
— Насовсем?
— Пока ты живёшь не здесь.
Он снял ключ с кольца — не сразу, ноготь соскальзывал с тугого витка. Положил на полку у зеркала. Взял сумки и вышел. На лестничной площадке у стены, там, где три недели назад стояли его чемодан и панели от кроватки, теперь было пусто.
Я заперла дверь.
С кухни пахло щами. Мама варила их из того самого тугого кочана, купленного на рынке в субботу утром, когда я ещё ничего не знала.
— Таня, — позвала она, — иди поешь, пока горячее. Потом поработаешь.
Я убрала ключ в ящик стола, к запасному. Надела наушники на шею и пошла на кухню.
С этого дня ты платишь сам: жена накрыла на стол, дождалась гостей и поставила точку одной фразой