Делал это Олег аккуратно, чтобы не было видно следов. По ребрам и по рукам выше локтя, туда, где кончается рукав футболки. Лицо он не тронул ни разу за три года, и Ирина долго считала это чем-то вроде заботы, пока не поняла, что заботится он о себе.
В сентябре она все-таки пошла в отделение. Заявление писала ночью на кухне и переписывала дважды, потому что в первый раз рука прыгала и буквы вышли круглые, детские.
Дежурил лейтенант, лопоухий мальчишка, которого Олег еще весной хвалил за ужином: толковый парень, далеко пойдет.
Лейтенант дочитал до конца и покраснел до самых ушей.
– Ирина Сергеевна, ну … зачем вам это. Давайте я вас лучше домой отвезу.
Он и отвез. Заявление лежало у него в синей папке на пассажирском месте, и с заднего сиденья Ирина всю дорогу не сводила с папки глаз.
Можно было протянуть руку и забрать, она даже подалась вперед на светофоре у почты, но не протянула. Стыдно было перед этим мальчиком, которому она годилась в старшие сестры. А у ворот как раз выходила из калитки соседка с ведром.
– Вы не переживайте, – сказал лейтенант, глядя в сторону. – Олег Николаевич отходчивый, все будет хо-ро-шо.
Папку он увез с собой.
Олег пришел в восьмом часу и поцеловал Митю в макушку. Потом вынул из внутреннего кармана сложенный лист и придавил его сахарницей. Ирина узнала свой почерк .
Ел Олег неторопливо, хвалил котлеты, а угол листа торчал из-под сахарницы весь ужин. Когда Митя ушел к себе, Олег отодвинул тарелку.
– Еще раз, – сказал он тихо и улыбнулся, – и Митю ты больше не увидишь. Напишем, что пьешь, свидетели тоже найдутся, уж поверь. Договорились?
Ирина в этот момент думала только про Митю. Этот может. Под ним весь район, и она даже знала, кто именно: продавщица из продуктового на углу, сына которой Олег устроил в ГИБДД, и даже соседка с ведром.
Ей хотелось выхватить лист и порвать его на клочки прямо у него перед носом.
Она держалась за край плиты, пока он не ушел смотреть новости.
Олег никогда не кричал.
Соседи считали их тихой семьей, да они и были тихой семьей.
Сахарницу с синими петушками им подарила на свадьбу мама. Она и сказала тогда про Олега первое слово: надежный. А мама, медсестра с тридцатилетним стажем, в людях кое-что понимала. Олег был тогда капитаном, на десять лет старше Ирины, ухаживал как полагается, без суеты.
На свадьбе тогдашний начальник отдела сказал тост, что за Олегом Николаевичем жена будет как за каменной стеной. Стена вышла крепкая.
За десять лет Ирина ни разу не съездила из-за нее к маме одна.
В октябре, в будний день, пока Олег был на службе, она не выдержала и позвонила маме. Начала с погоды, а потом спросила, можно ли им с Митей приехать пожить, ненадолго.
– Ируська, – сказала мама. – Ой. Что-то случилось?
– Ничего, мам. Соскучилась.
– Ой, не ври мне. Он тебя обижает что ли?
Ирина помолчала. Сказать правду маме, которая сама назвала его надежным, у нее язык не повернулся. Да и «Митю ты больше не увидишь» она до сих пор слышала каждый раз, когда брала сахарницу. Она сказала, что просто устала.
Через час Олег мазал за ужином хлеб маслом и вдруг сказал, не поднимая глаз:
– Ируська, ой. Что-то случилось? – он даже поднял брови маминым движением, и вышло похоже. – Ой, не ври мне. Он тебя обижает?
Митя засмеялся, он решил, что папа играет. Олег подмигнул сыну и посмотрел на Ирину.
– Не надо маму волновать, возраст у нее. Договорились?
Ирина положила вилку на край тарелки, и вилка соскользнула на клеенку. Даже мамино «ой», которое она слышала с детства, когда разбивала коленки, он забрал себе и вертел теперь за ужином. Значит, телефон слушают и, наверное, давно.
Она вспомнила, как в день рождения он вручил ей этот телефон в коробке с бантом и сам придумал пароли, а она поцеловала его в щеку. Как это устроено, Ирина не знала.
Хватало того, что каждое ее слово идет к нему. После ужина она сунула телефон в хлебницу, под батон, и до ночи к хлебнице не подходила.
Деньги она копила с лета. Олег проверял чеки, но мелочь со сдачи не считал, и к ноябрю в банке из-под какао набралось на два билета до Саратова.
Ирина дождалась вторника, когда Олег уехал в область на совещание. Телефон она оставила в хлебнице, а Мите собрала рюкзак с паровозом на кармане.
Кассирша автостанции листала ее паспорт и Митино свидетельство дольше, чем нужно, переспросила: «До Саратова? С мальчиком?» – и ушла с телефоном в подсобку.
Ирина решила, что та пошла за печатью. Они сели на скамейку у окна.
Митя рисовал в альбоме электричку, а Ирина смотрела, как к площадке задом сдает белый автобус с надписью «Саратов» над стеклом, и не верила, что все может быть просто.
За десять минут до посадки в зал вошли двое в форме. Одного она узнала сразу.
Лет девять назад, в ее последний год в «Березке», этот сержант привел к ней в группу дочку, толстощекую, в бантах. Девочка рыдала и не отпускала папину руку, и Ирина взяла ее на колени и пела ей про паровоз, пока та не заснула. Через год родился Митя, и Олег сказал ласково, что его жена за копейки с чужими детьми возиться не будет.
Она еще долго думала, что так он ее любит.
– Ирина Сергеевна, вы не обижайтесь, – сказал сержант. – Проверка документов, по ориентировке.
– По какой ориентировке?
Он отвел глаза.
– Олег Николаевич волнуется, говорит, вы нездоровы. Давайте мы вас домой отвезем.
Он донес до машины Митин рюкзак и даже придержал Ирине голову ладонью, когда она садилась, чтобы не стукнулась. Его дочке она утирала нос, а теперь он вез Ирину домой, как ребенка, сбежавшего с прогулки.
Всю дорогу Ирина ехала, уткнувшись лбом в спинку переднего сиденья, а Митя гладил ее по рукаву и молчал.
Вечером Олег достал из шкафа в спальне серый железный ящик для документов и протянул руку. Ирина отдала паспорт с банковской картой. Митино свидетельство он забрал тоже.
– Тебе ж никуда не надо, – сказал он. – Договорились?
Ключ повернулся с коротким щелчком и ушел на связку, а связка в карман. Ирине и правда было никуда не надо, потому что некуда.
Ночью Олег позвал ее на кухню. Говорил он тихо, а ударил один раз, под ребра. Ирина согнулась и задела табуретку, табуретка проехала по линолеуму с визгом.
Из коридора выглядывал Митя в пижаме с паровозами, одной рукой он держался за косяк.
Ирина выпрямилась и сказала, что уронила табуретку. Она повела его спать, прижимая локоть к боку, и укрывала дольше обычного. Восемь лет мальчику, и он теперь знает.
Через неделю Митя стал заикаться. Сначала Ирина думала, что он торопится, он всегда торопился рассказывать.
А потом он пришел из школы и спросил:
– А п-п-папа сегодня п-придет?
И замолчал, уставился в пол.
В пятницу хлопнула калитка, и Митя, сидевший за кухонным столом над тетрадкой по русскому, сполз со стула под стол. Сел там, обхватив колени, и не отрывал глаз от двери.
Ирина присела рядом на корточки.
– Мить, вылезай. Это папа.
– Я з-знаю, – сказал он из-под стола.
Олег увидел пустой стул и ничего не спросил. Ирина поставила ему тарелку. Она много лет водила чужих детей за руку, видела и кусачих, и молчунов. И знала, что дети, которые сидят под столом, растут именно на таких кухнях, как у нее.
Ночью она закрылась в ванной и пустила воду. Плакала в полотенце со всхлипами и долго не могла остановиться.
Потом сидела на краю ванны и смотрела, как зря уходит вода. Счет за воду он тоже проверял. Второго побега не будет.
В воскресенье пошли к свекрови обедать, и всю дорогу Ирина боялась одного: что Митя и там полезет под стол. Нина Павловна, бывшая учительница литературы, жила одна в своем доме на Садовой и держала его в учительском порядке, с крахмальной скатертью и книгами по алфавиту. Олега она звала Олежек и клала ему лучший кусок.
Каждый вечер в девять она звонила сыну, а если он не брал трубку, звонила Ирине: «Олежек дома? Устает он у тебя, ты уж его не дергай».
Олег вышел покурить на крыльцо. Митя сидел за раздвижным дубовым столом, который остался еще от свекра, и ел солянку по ложке. Хлопнула входная дверь, в сенях затопали.
Митя исчез под скатертью.
Нина Павловна как раз разливала добавку. Она замерла с половником, солянка пролилась, и на крахмальном полотне расплылись красные пятна.
Свекровь коротко выдохнула через нос, бросила половник в кастрюлю и ушла на кухню. Олег вошел и сел на свое место, на пустой Митин стул даже не взглянул. После обеда мать вышла к нему на крыльцо, и они долго говорили там вполголоса.
Ирина видела в окно, как свекровь поправляет сыну шарф.
Сердится, решила Ирина. Распустила невестка ребенка, позорит отца. Прошлой зимой она мыла у свекрови посуду и закатала рукава, а выше локтя был синяк, уже желтый по краям. Нина Павловна разглядывала его долго и сказала:
– В каждой семье бывает, Ира. Опусти рукав.
С тех пор Ирина знала, что свекровь его человек, как и весь район.
Уходили в пятом часу. Олег пошел греть машину, у которой с осени горела одна фара, и Митя побежал за ним. Нина Павловна задержала Ирину в сенях за рукав и сказала тихо, почти не разжимая губ:
– Завтра в десять, одна. Телефон свой дома оставь. И Олегу ни слова.
Ирина не успела спросить. Свекровь уже распахнула дверь и крикнула на крыльцо:
– Олежек, шарф!
Ночью Ирина лежала и перебирала одно и то же. Про телефон свекровь могла знать только от него. Олегу ни слова, а сама в девять ему позвонит, как всегда.
Может, это он и велел: пусть мать поговорит с ней без свидетелей, по-свойски, раз в каждой семье бывает. Не пойти было нельзя.
Не придешь, она и об этом расскажет Олежеку.
В понедельник Ирина отвела Митю в школу и пошла на Садовую. Нина Павловна открыла после первого звонка и пропустила ее. За спиной у Ирины дважды повернулся ключ, потом стукнул засов.
Ключ свекровь опустила в карман фартука в синюю клетку.
Ирина стояла в прихожей в пальто и смотрела на засов, потом на оттопыренный карман. Свой ключ от этого дома был и у Олега, на той же связке, что и от железного ящика, и в обед он заезжал к матери, когда хотел. Засов ему мать отодвинет сама.
А где сейчас Ирина, не знает ни одна душа, телефон-то она сама оставила. В двенадцать Митя выйдет из школы и будет ждать ее у крыльца.
– Олег мне рассказал, – сказала Нина Павловна. – Про автостанцию.
Она замолчала и стала вытирать руки о фартук, там, где лежал ключ.
Больше, чем друг