– Ингу зовите, пусть проветрится. Тринадцать лет с табуретками беседует, скоро сама лаком покроется!
Сообщение висело в чате класса вторым сверху, сразу под объявлением Каролины: «Девочки-мальчики, двадцать второго августа тридцать пять лет выпуска, кафе «Причал», сбор в семь!» Под Маратовой шуткой уже набежало девятнадцать смеющихся рожиц. Я сидела в мастерской на низком табурете, с наждачной бумагой в одной руке и телефоном в другой, и поворачивала кольцо на пальце. Туда и обратно.
Марат Сафин. Одноклассник, первый муж и человек, который вот уже двадцать четыре года рассказывает нашу историю наоборот.
В последний раз я пришла на встречу класса в феврале тринадцатого года. Марат тогда поднял рюмку и объявил на всё кафе, что «Ингулю так никто и не подобрал». Я ответила. Ответила, как смогла, со слезами, потому что было больно. И услышала от него же: «Ну вот, видите? Истеричка. Я ж говорил, с ней жить невозможно». Никто за меня не вступился. Я надела пальто и ушла, а больше туда не ходила.
Ещё раз я попробовала в девятнадцатом, уже в чате. Написала коротко: «Марат, хватит». В ответ получила «Ой, обиделась!» и дюжину смешных картинок. Тогда я просто выключила уведомления.
Почему молчала? Город у нас небольшой, все друг друга знают через одного. Марат в классе главный: возит всех на рыбалку, помогает с переездами, помнит дни рождения. А я та, что ушла с вечера в слезах. И где-то очень глубоко сидела мысль, которую я никому не показывала. А вдруг он прав?
Вечером Гриша пришёл домой к семи. Третий день директор, а уже с серым лицом. На кухне пахло жареной картошкой с луком, в раковину капал кран, который я всё собиралась поменять.
– Склад у меня весёлый, – сказал он, садясь. – Начальник смены там один, Сафин. Я про графики говорю, а он на планёрке анекдот рассказывает.
Вилка звякнула о тарелку.
– Марат Ильдарович?
– Знаешь его?
– Это мой бывший муж.
Гриша помолчал, отломил хлеб.
– Ну. Бывает.
– Гриш, на работе – никак. Ни слова, ни взгляда. Обещай.
– Само собой. Он мне работник, а не твой бывший.
Я протянула ему телефон с чатом. Он читал долго, потом вернул и спросил то, чего я боялась:
– Столько лет от собственного класса прячешься. Из-за одного человека?
Я не ответила. Мы расписались в мае прошлого года, тихо, без платья и гостей. Фамилию я оставила свою, девичью, которую вернула ещё после развода. Гриша полтора года ездил работать в областной центр, девяносто километров в одну сторону, и в нашем городке его почти никто не знал. Каролине я тоже ничего не рассказывала. Мы с ней все эти годы общались только по делу. Выходило так, что для всего класса я действительно одна.
Телефон звякнул. Марат добавил: «Да не придёт она. Ей с табуреткой вдвоём уютнее». И ещё шесть рожиц.
Щёки обдало жаром, как от печи. Пальцы сами сжали телефон так, что кольцо впилось в соседний палец. Я смотрела на эти рожицы и видела февраль тринадцатого, чужие спины и собственное пальто, которое никак не попадало в рукав.
Хватит.
Я набрала ответ и отправила, пока не передумала:
«Приду. А табуретки у меня, Марат, хотя бы не врут».
В чате стало тихо. Минута, вторая. Потом Каролина: «Ура!!! Инга, ждём!» Марат выдавил только: «О, проснулась. Одна придёшь?» Отвечать я не стала. Каролина тут же написала мне лично: «Одна будешь?» – «Там видно будет».
Сказать ему, кто мой муж? Нет. Кто мой муж – не его дело. Столько лет его не касалось, и сейчас не коснётся.
Я положила телефон экраном вниз и услышала, как громко стучит сердце. Потом выдохнула. Руки пахли воском и скипидаром, как всегда после мастерской, и этот запах вдруг показался мне очень моим.
Гриша читал мой ответ через плечо и засмеялся.
– «Табуретки не врут». Запишу себе, пригодится на планёрках.
Картошка остыла, но мы доели её прямо со сковородки, как студенты. Я даже подумала, что всё не так уж страшно. Приду, посижу, уйду. Взрослые же люди.
– Двадцать второго в десять за тобой заеду, – сказал Гриша, убирая тарелки. – И зайду. Ты обещала меня своим показать.
И только тут до меня дошло. В этом зале будет Марат. А ровно в десять туда войдёт его директор.
Двадцать второго августа я вошла в «Причал» без пяти семь, с рамкой под мышкой, завёрнутой в старую простыню.
Кафе стояло у самой реки. Пахло жареной рыбой и чьими-то сладкими духами, из колонки над баром играло что-то из девяностых. За длинным столом уже сидели наши, седые, круглые, в очках, и я не сразу узнала половину. Пришли семнадцать из двадцати шести.
– Инга, солнышко! – Каролина кинулась ко мне через весь зал. – Ну показывай, показывай нашу рамочку!
Эту рамку она привезла мне в июле. Школу ставили на ремонт, старую мебель списывали, и Каролина как завуч успела спасти дубовую рамку с нашей выпускной виньеткой. Рама была страшная: лак облез до серого, один угол расколот, стекло в разводах. Я возилась с ней одиннадцать вечеров. Сняла старое покрытие, склеила и стянула угол, положила три слоя шеллака, потом воск. Материалы на четыре восемьсот купила сама. От денег Каролины отказалась наотрез: это же наш класс.
Я сняла простыню. За столом охнули. Под тёплым медовым блеском смотрели на нас мы сами, семнадцатилетние. Кто-то сразу полез искать себя, кто-то смеялся над своей чёлкой.
– Ну ты мастер, – сказала Каролина и погладила раму кончиками пальцев. – Как новая.
Марат пришёл в половине восьмого, когда все уже расселись. Его было слышно раньше, чем видно.
– Ингуля, мать, живая! Ха!
Он облапил меня, от него пахло одеколоном и табаком. Загорелая лысина, золотая цепочка поверх поло, всё тот же смех, от которого звенят бокалы. Весь стол тут же повернулся к нему, как подсолнухи.
– О, рамочка! – Он наклонился к подоконнику, куда мы её поставили. – Руками-то она у нас всегда умела. Я ей при разводе всё оставил, мужики, всё до последней табуретки!
Все засмеялись. А я подумала, что всё, кроме машины. Но машину он никогда не вспоминал.
Марат достал телефон, чтобы сфотографировать виньетку. Стакан с виски и льдом мешал, и он, не глядя, поставил его на верхнюю планку рамы. Прямо на свежий шеллак. Сделал снимок, другой, третий. Стакан был холодный, весь в испарине.
– Марат, стакан, – сказала я.
– Сейчас, сейчас, мать, дай запечатлеть.
Когда он его поднял, на медовом дереве осталось белое кольцо. Мутное, как молоко, разлитое по столу. Я знала, что это такое. Влага ушла в верхний слой, полировка помутнела, и этот кусок придётся переделывать.
– Ой, – сказал Марат и поскрёб пятно ногтем. – Да ерунда. Слушай, Инга, у тебя, конечно, руки золотые. А жизнь как у этой рамки: висит одна на гвоздике и пыль собирает. Ха!
Мирон хрюкнул в кулак. Кто-то неловко отвернулся.
А я смотрела на белое кольцо. Одиннадцать вечеров. Угол, который я стягивала струбциной и боялась передавить. Три слоя, каждый тоньше волоса. В ушах зазвенело, во рту стало сухо и горько, как бывает, когда надышишься растворителем без маски. Пальцы сами нашли кольцо на правой руке и повернули его, раз, другой.
Я встала. Спокойно, не торопясь, забрала у него стакан, вложила ему в ладонь и загнула вокруг стекла его же пальцы.
– Стаканы ставят на стол, Марат. Мою работу не трогать. Ещё раз – понесёшь рамку домой сам и будешь объяснять Каролине, куда делся выпуск девяносто первого.
Он моргнул. Такого от меня, видно, не ждал. Потом хлопнул ладонью по столу и откинулся на спинку стула.
– Да ладно тебе, мать! Протрёшь тряпочкой!
– Тряпочкой это не протирается, – сказала я. – Сядь, пожалуйста.
И он сел. Кто-то за столом хмыкнул, но уже не надо мной.
Я отнесла рамку на свободный стол у окна и накрыла её простынёй. Потрогала кольцо сквозь ткань, будто могла его стереть. Дома прогрею, переполирую, уйдёт. Но сегодня она испорчена. Зато сказала. Впервые за все эти годы при нём сказала и не заплакала. Колени были ватные, а внутри стояла тишина, как в мастерской ранним утром.
Каролина подсела ко мне с бокалом компота.
– Не обращай внимания, солнышко. Он злой, потому что сам один. Стелла его ещё в девятнадцатом выставила, живёт теперь у матери. – Она понизила голос. – А ты правда одна пришла?
– Пока одна.
Каролина посмотрела на меня внимательно, но спрашивать больше не стала. Я даже почувствовала что-то похожее на радость. Живая Каролина, живой класс, девяностые над баром. Может, и правда обойдётся.
Я подняла глаза. Марат сидел напротив, наклонившись к Мирону, что-то шептал ему в ухо и кивал в мою сторону. Смотрел он не на меня, а на мою правую руку. На кольцо.
***
К половине десятого над рекой сели сумерки, и с воды потянуло сыростью. Официантки унесли пустые блюда из-под рыбы, запахло кофе и растаявшим мороженым. Половина класса танцевала под «Белые розы», половина осталась за столом. Я осталась. Мирон, уже румяный, перегнулся ко мне через тарелки.
– Инга, а ты замуж-то так и не сходила? После Марата?
Ответить я не успела. Марат захохотал так, что у Мирона в стакане звякнул лёд.
– Она до сих пор одна! Мужики, я ж вам говорил! – Он хлопнул ладонью по столу и откинулся на спинку. – Кольцо видите? Сама себе купила, чтоб не приставали. Ха! Правильно, мать, хоть кольцо, раз больше никто!
Вот, значит, о чём он шептался. Заметил кольцо ещё в семь и приберёг, как козырь, чтобы выложить, когда соберётся побольше народу. Золото на правой руке он превратил в шутку.
За столом засмеялись. Не все, но смеялись. Кто-то повернулся к моей руке, кто-то, наоборот, стал старательно разглядывать скатерть.
– Правда, что ль, сама? – спросил Мирон почти с сочувствием.
– А вы тринадцатый год помните? – Марат уже вошёл в раж. – Я пошутил тогда чуть-чуть, а она в слёзы и за пальто! Рукав найти не могла, я думал, до утра будет искать!
– Марат, – сказала Каролина. – Прекрати.
– Да я ж любя!
Я посмотрела на экран телефона. Двадцать один тридцать.
Всё было как тогда. Те же лица, тот же смех, тот же голос, который решает за меня, кто я такая. Только мне уже не тридцать девять. Я положила обе ладони на скатерть, прижала их к шершавому льну и почувствовала, как под пальцами гудит стол от чьих-то шагов на танцполе. Во рту кислило от вина, которое я так и не допила. Лицо горело, а ладони, наоборот, стали ледяными.
Нет. В этот раз пальто я надевать не буду.
– Ошибаешься, Марат, – сказала я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. – Я одна не бываю даже в мастерской. А вот ты сегодня с кем пришёл?
Стало тихо, только из колонки всё ещё пели про белые розы. Все за столом знали: Стелла выставила его семь лет назад, и живёт он у матери, в своей детской комнате. Кто-то первым прыснул. Потом засмеялся Мирон, громко и простодушно, как смеются над хорошей шуткой. Смеялись уже не надо мной.
Марат покраснел до самой лысины. Открыл рот, закрыл. Потом поднял обе ладони.
– Один-один, мать, – сказал он. – Поддела. Мир?
И налил мне в бокал минералки, почти галантно. Поднялся, постучал вилкой по стакану.
– Народ! За Ингулю! За золотые руки нашего класса! Рамку видали? Вот!
Все потянулись чокаться. Каролина сияла, как будто это она всех помирила. Мирон хлопнул меня по плечу. Даже те, кто смеялся полчаса назад, тянули ко мне бокалы.
Я пила холодную минералку маленькими глотками и чувствовала, как отпускает шею. Спина, которая весь вечер была как доска, наконец разогнулась.
Вот и всё, подумала я. Поставила на место, при всех, и не расплакалась. Может, он и правда понял. Может, так и надо было с самого начала, ещё тогда, в тринадцатом.
И я решила: встречу Гришу у дверей. Скажу: поехали домой. Никаких знакомств, никаких «это мой муж». Хватит с меня на сегодня. Марат своё получил, а остальное его не касается.
Каролина утащила меня танцевать. Играло что-то из нашего выпускного, и мы с ней, две тётки за пятьдесят, прыгали, как тогда, в девяносто первом, и хохотали. Каблук у меня подвернулся, Каролина поймала меня за локоть. Пахло её духами и речной водой из открытых окон. Мне было хорошо. По-настоящему хорошо, впервые за вечер.
Телефон завибрировал в кармане пиджака. Я глянула на экран: без двух десять.
«Я внутри. Тебя не вижу».
Гриша был уже в зале.
***
Он стоял у входа, высокий, в светлом пиджаке, седой ёжик блестел под лампой. Искал меня глазами поверх танцующих. Я пошла к нему, но меня опередили.
Марат как раз возвращался из курилки. Увидел Гришу и встал столбом посреди прохода. Потом одёрнул поло, втянул живот и расплылся в улыбке, какой я у него в жизни не видела.
– Григорий Павлович? Вы к нам? Отдыхаете?
– За женой, – сказал Гриша и посмотрел на меня.
Марат проследил за его взглядом. Медленно. Сначала на меня, потом на мою правую руку, потом на руку Гриши, где блестело точно такое же кольцо. Улыбка у него осталась, а лицо под ней стало серым, как старый лак.
Гриша подошёл к столу.
– Добрый вечер. Григорий. Муж Инги.
– Муж?! – Каролина прижала ладони к щекам. – Инга, ты что молчала?
– Вот тебе и сама купила, – сказал Мирон в полной тишине.
Я не хотела ничего этого. Честно. Я хотела взять сумку и уйти.
– Гриш, я за сумкой, – сказала я. – Она в гардеробе.
Гардероб был за перегородкой, в трёх шагах от стола. Я сняла сумку с крючка и тут услышала Марата. Громко, на весь стол, как он всегда говорит.
– Григорий Павлович, садитесь, штрафную! Мы тут по-свойски. Вы только не подумайте чего. Мы с Ингой – это давно, по молодости. Это она тогда хвостом вильнула, а я, дурак, не держал. Так что если она вам про меня что наговорит – делите на десять. Старая обида, женщины это умеют.
Кто-то кашлянул. Никто не засмеялся.
Я стояла за перегородкой с сумкой в руках. Ремешок врезался в ладонь. Пахло пыльными куртками и чьим-то мокрым зонтом, по спине пополз холод. Полжизни он рассказывал это в курилках и на рыбалках, а теперь рассказывает моему мужу. Своему директору. Успел раньше, чем я рот открыла. Чтобы любое моё слово звучало как бабья месть.
Какая же я была дура, что поверила в его «мир»!
Я вышла из-за перегородки и встала у стола. Поставила сумку на стул. Повернула кольцо на пальце.
– Марат, повтори Грише, что ты говорил полчаса назад. Слово в слово.
Он смотрел на меня снизу вверх.
– Инга, ну ты чего. Шутка была, мать.
– Повтори.
Он молчал. Хлопнул было ладонью по столу, но рука остановилась на полпути и тихо легла на скатерть.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я сама.
И повернулась к мужу.
– «Она до сих пор одна. Кольцо сама себе купила, чтоб не приставали». Это он сказал в половине десятого, при всех. Спроси любого.
Гриша ничего не ответил. Только чуть наклонил голову: слушаю.
– А теперь про хвост, – сказала я уже всему столу. – Ушёл ты, Марат. В ноябре две тысячи второго, к Стелле. На «девятке», за которую мой отец отдал сорок тысяч из шестидесяти пяти. Я её делить не стала, отпустила тебя вместе с машиной. А ты двадцать четыре года рассказываешь, что это меня никто не выдержал. Я тринадцать лет сюда не ходила. Из-за тебя. Из-за этого вот смеха.
Каролина закрыла рот ладонью. Мирон уставился в тарелку и пробормотал: «Ну, Марат». С дальнего конца стола кто-то тихо сказал: «Инга, ну зачем при всех-то?»
Я повернулась к Грише.
– Вот. Теперь ты знаешь всё от меня, а не из курилки.
Марат наконец вскочил, и стул за ним проскрежетал по плитке.
– Ты что творишь?! Он же мой начальник!
– Об этом надо было думать в половине десятого, – сказала я.
Гриша застегнул пиджак.
– Рад знакомству со всеми, – сказал он столу. Про работу ни слова. – Инга, поехали.
Я забрала с подоконника рамку в простыне.
– Каролина, я её увезу. Сниму кольцо и верну, будет как было.
– Какое кольцо? – растерянно спросила она.
– Белое. От стакана.
Мы вышли. Никто нас не остановил. Над рекой висела луна, от воды пахло тиной и холодом, в траве трещали кузнечики. Я села в машину и только тогда поняла, что у меня стучат зубы, хотя вечер был тёплый.
Гриша вёл молча. Фонари проплывали по его лицу, одинаково ровно, один за другим.
– Ты его не тронешь? – спросила я наконец.
– На работе он будет работать. Как все.
Я кивнула. И тут же подумала о другом. А ведь я знала. Семнадцать дней знала, кто ты ему. Могла рассказать тебе дома, на кухне, над той остывшей картошкой. А рассказала при всех. При нём.
Правильно ли это было? Я не знала. Внутри было пусто и очень тихо, как в мастерской, когда выключаешь шлифмашинку и в ушах ещё гудит.
На заднем сиденье под простынёй лежала рамка. С белым кольцом на медовом дубе.
***
Прошёл месяц.
Дома Гриша о Марате не заговорил ни разу. Всё, что я знаю, рассказала Каролина. В понедельник Марат пришёл на планёрку ровно к восьми, сел в последний ряд и не рассказал ни одного анекдота. А через неделю сам написал заявление о переводе в ночную смену. Гриша подписал его молча.
Мне Марат написал только однажды, в третьем часу ночи: «Довольна? Теперь я у него под лупой до самой пенсии». Я не ответила. На следующий день он вышел из чата класса.
А чат раскололся. Мирон написал: «Жёстко ты, Инга. Мужику пятьдесят два, это его кусок хлеба». Под этим собралось пять сердечек. Каролина ответила ему: «А полжизни врать про неё – не жёстко?» Под её словами сердечек оказалось семь. Остальные молчат и, наверное, обсуждают нас в личных сообщениях.
Уведомления я теперь не выключаю. Каролина уже позвала меня вести встречу на Новый год: «Ты у нас теперь главная, солнышко». Я пока не согласилась. Но и не отказалась.
Белое кольцо я сняла на третий вечер. Прогрела, сошлифовала испорченный слой и положила два новых. Рамка висит в школьном музее, и никто не догадается, что на ней было пятно.
— Ещё чего — деньги тратить на гостиницу! Вообще-то у меня здесь родня живёт, — заявила сестра, приехав на море