– Продай ты свою однушку, Вера, и вложись в дачу. Сколько можно втроём на тридцати метрах друг об друга тереться?
Свекровь сказала это между делом, не поднимая глаз от таза с яблоками. Так говорят «передай соль». Рома сидел на ступеньке крыльца и чистил Мише антоновку длинной ленточкой, как когда-то учил его отец.
– Не продам, – сказала я.
Нож остановился.
Нина Аркадьевна вытерла руки о фартук и наконец посмотрела на меня. Глаза у неё светлые, почти прозрачные, и когда она сердится, кажется, что смотрит сквозь.
– Ты даже не дослушала.
– Дослушаю. Только сначала скажите: дом на кого будет?
– На меня, конечно. Земля моя, Витина. Потом Роме достанется, кому ж ещё.
– Потом – это когда?
Рома кашлянул. Миша ничего не понял, утащил очищенное яблоко и убежал к сараю, где у него была «база» из старой двери и двух ящиков.
Свекровь начала объяснять, и объясняла хорошо, надо признать. Однушку мою можно продать миллиона за три восемьсот, у нас в Костроме такие как раз столько и стоят. На эти деньги бригада поставит на месте летнего домика нормальный зимний дом из бруса, с котлом, со скважиной, с тёплым туалетом. Метров под девяносто. Миша пойдёт в школу в Сущёве, это десять минут на машине, там классы по двенадцать человек. Рома будет ездить на завод, он и так ездит. А она будет жить с нами, помогать с внуком, варить, закатывать. И никакой ипотеки. Своё.
– Гнездо, – сказала она. Или это Рома сказал. Не помню уже, кто из них первым произнёс это слово, но потом оно звучало весь вечер.
На перилах крыльца висел чей-то купальник, синий в белый горох, высохший ещё с июля до жестяного хруста. Никто его не снимал. Я смотрела на него, пока свекровь говорила про котёл.
– Нина Аркадьевна, а если мы с Ромой через пять лет разведёмся? – спросила я. – Не дай бог, конечно. Я где буду жить? У вас?
– Типун тебе на язык.
– А всё-таки?
Она поджала губы и снова взялась за яблоки. Рома встал, отряхнул колени.
– Вер, ну что ты начинаешь. Мама по-хорошему предлагает.
– А я по-хорошему спрашиваю. Квартиру я купила до тебя, на бабушкины деньги. Больше у меня ничего своего нет. Не продам.
Свекровь не ответила. Когда мы уезжали, она сунула Мише пакет с яблоками и поцеловала его в макушку, а мне кивнула через стекло. Рома всю дорогу слушал радио громче обычного.
***
В субботу через неделю в дверь позвонили в одиннадцать утра. Я стояла в халате, с мокрой головой. Миша в наушниках смотрел на кухне мультики.
На площадке была свекровь, а рядом женщина лет шестидесяти в бежевом плаще и с зонтом, на котором были нарисованы таксы. С зонта капало прямо на мой коврик.
– Верочка, это Люся, Людмила Павловна, она риелтор, мы с ней в больнице вместе работали, – быстро заговорила Нина Аркадьевна. – Мы на минуточку. Люся просто глянет, почём сейчас такие квартиры. Ни к чему не обязывает.
– Здравствуйте, – сказала Люся и уже вытягивала шею, заглядывая мне за плечо. – Окна у вас куда, во двор?
Я не отступила от двери.
– Нина Аркадьевна, я же вам сказала нет.
– Так мы и не продаём. Мы узнаём.
– Узнавать про мою квартиру без меня не надо. Людмила Павловна, извините, вас зря привели.
Люся, надо отдать ей должное, поняла сразу. Сложила зонт, пробормотала что-то про пробки и пошла к лифту. Свекровь осталась.
– Ты меня перед человеком опозорила.
– Вы сами себя. Надо было позвонить.
– Я звонила Роме. Он сказал – приезжай.
Тут я, конечно, замолчала. Рома спал в комнате после ночной смены и ничего этого не слышал. Свекровь увидела, что попала, и голос у неё смягчился.
– Вера, ты думаешь, я для себя? Мне шестьдесят шесть лет, мне этот дом нужен, как рыбе зонтик. Я Мишке хочу детство на земле, а не в коробке с окнами на мусорку.
– Окна у меня во двор, – сказала я. – Там клён.
Она махнула рукой и ушла, не дождавшись лифта, пешком. Каблуки стучали по лестнице долго, до самого первого этажа.
Противно было, если честно. Как будто я уже съехала, а они пришли глянуть, что после меня осталось.
Рому я разбудила. Нарочно, громко поставив на тумбочку кружку.
– Ты сказал матери привести риелтора?
– Я сказал, пусть заедет, – он щурился. – Я не знал, что она с кем-то. Да ладно тебе. Посмотрели и посмотрели.
– А если бы я не открыла?
– Ну открыла же.
Он повернулся к стене. Потом, уже засыпая, сказал в подушку, будто самому себе:
– Мама бригаду нашла. На октябрь очередь.
Доли, которых не будет
К юристу я пошла сама, в обеденный перерыв, в контору на Советской, над салоном штор. Юристка, Ольга Викторовна, полная и быстрая, записывала мои ответы на обороте прошлогоднего календаря. На подоконнике у неё стоял кактус с ценником из «Магнита», так и не отклеенным.
– Вложите деньги в дом на чужой земле – и это будут деньги свекрови, – сказала она. – Храните хоть все чеки, прав на дом они вам не дадут. Хотите вкладываться – пусть сначала подарит вам с мужем доли в участке. У нотариуса, всё как положено. Или договор займа с залогом. Других вариантов я вам не посоветую.
– А согласие мужа на продажу нужно?
– Квартира добрачная? Куплена до регистрации брака?
– За два года до.
– Тогда нет. Это только ваше.
Я заплатила за консультацию полторы тысячи и в тот же вечер поехала на Никитскую.
Нина Аркадьевна жила в двушке на четвёртом этаже без лифта. Рома был уже там, я позвала его заранее. Сказала всё сразу, пока закипал чайник.
– Я готова подумать про дом. Но по-честному. Сначала вы у нотариуса дарите нам с Ромой доли в участке. По трети. Потом я продаю квартиру и строим. Тогда дом общий, и никому никого не надо будет уговаривать.
Свекровь выключила чайник. Постояла.
– Расписку с меня, значит.
– Не расписку. Долю.
– Витя эту землю руками корчевал, – сказала она тихо. – Пни сам тягал, трактор не нанимали, денег не было. А я при живой себе по кускам её раздавать буду?
Она посмотрела на холодильник. Там под магнитом висела фотография свёкра, которого я никогда не видела: молодой, в тельняшке, с лопатой на плече. Голос у неё вдруг сел.
– Вера, я ведь не про дом. Мне одной страшно. Зимой тут такая тишина, что я радио на ночь оставляю. Упаду в ванной – неделю никто не хватится. Кристинка в другом конце города, у неё своих двое. Я хочу, чтобы кто-то рядом дышал. Вот и всё.
Она отвернулась к окну и долго что-то переставляла на подоконнике, какую-то банку с луком. Рома сидел, уставившись в клеёнку. Мне стало её жалко. По-настоящему.
– Нина Аркадьевна, я буду чаще приезжать. Миша может у вас ночевать.
– Мне не надо чаще. Мне надо рядом.
Когда она повернулась, лицо было уже другое. Сухое.
– Долей не будет. Или вы семья, или вы квартиранты. Выбирай.
Домой ехали молча. На светофоре у рынка Рома сказал, не глядя:
– Могла бы и без нотариуса. Обидела мать.
– Я предложила, как всем было бы спокойно.
– Всем, кроме мамы.
Дома Миша спросил, почему бабушка не позвонила пожелать ему спокойной ночи. Она звонила каждый вечер, с самого лета.
***
Через неделю Мише надо было ставить брекеты.
Копили мы на них полтора года. Каждый месяц скидывались на Ромин накопительный счёт, он называл его «копилкой», и к сентябрю там лежало сто восемьдесят тысяч. Ортодонта я нашла через своих: у нас в лаборатории делают коронки для их клиники, так что и цена была человеческая, и врач хороший.
Первый платёж, сорок пять тысяч, нужно было внести до пятницы. Врач сказал, что тянуть не стоит: челюсть растёт, через год всё будет и сложнее, и дороже.
– Переведи клинике, я тебе реквизиты скинула, – сказала я Роме во вторник.
– Угу.
В среду:
– Перевёл?
– Завтра.
В четверг вечером я стояла у плиты, жарила котлеты, и спросила ещё раз, уже не оборачиваясь. Он молчал так долго, что я выключила конфорку.
– Рома.
– Я Эдику отдал. Сто пятьдесят. Аванс.
– Какому Эдику?
– Бригадиру. На брус. Вер, у них очередь, осенью брус дорожает, если бы сейчас не заплатили, до весны бы ничего не было. Я верну. С зарплаты верну, честно.
Кухня у нас шесть метров. Я стояла в шаге от него и видела, что он не врёт. Он правда собирался вернуть. С зарплаты электрика. Года за два.
– Это Мишины зубы, – сказала я.
– Подождут зубы месяц. Не убегут.
– Завтра ты едешь к своему Эдику и забираешь деньги. Или еду я.
– Он не отдаст, брус уже заказан.
– Тогда пусть отдаст брус. Мне без разницы.
Рома взял из хлебницы горбушку и откусил стоя. Он всегда жуёт, когда не знает, что сказать. Потом проговорил с набитым ртом, как будто так было проще:
– Мама сказала, ты всё равно согласишься. Куда ты денешься.
Сорок пять тысяч я в пятницу внесла со своей карты, на остальное клиника дала рассрочку. Номер Эдика я списала у Ромы из телефона в тот же вечер. Позвонила. Потом ещё раз, утром. Трубку он не взял ни в тот день, ни на следующий.
Двадцатое октября, одиннадцать утра
В лаборатории в тот день было холодно, отопление ещё не дали, и я работала в жилетке поверх халата. Моделировала из воска мост на три зуба для какого-то мужчины с Давыдовского. Воск на холоде капризничает, крошится.
У нас в техникуме был преподаватель, Лев Семёнович, маленький, в огромных очках. Он говорил, что хорошую коронку видно не во рту, а по тому, как человек потом смеётся в автобусе. Я тогда думала, это он красиво придумал, а он, как выяснилось, просто всю жизнь ездил на работу на одном и том же маршруте и смотрел на людей. Впрочем, не о том речь.
Телефон зазвонил около двух. Кристина.
С золовкой мы никогда не были близки, но и не ругались. Виделись на днях рождения, она всегда приносила один и тот же медовик с орехами из кондитерской у вокзала и всегда извинялась, что не испекла сама.
– Вер, привет. Неудобно, но спрошу. Вы маму когда на дачу перевозить будете? Мне хозяйке за месяц сказать надо, что съезжаем.
– Куда съезжаете?
– Ну, к маме. В двушку. Она ж её на меня оформляет, мы к нотариусу на двадцатое записаны, на одиннадцать. А дом вы когда достроите? Мама говорит, к лету.
Я положила шпатель на стол. Аккуратно, чтобы не стукнуть.
– Кристин, какой дом? Я квартиру не продаю.
В трубке стало тихо. У неё на фоне кричал младший, Ваня, что-то про носок.
– Ой, – сказала Кристина. – Вер. Я думала, вы всё вместе решили. Мама сказала, вы с Ромой сами предложили строиться, а она только землю даёт.
– Ты знала, что дом – на деньги от моей однушки?
– Мама говорила, на общие. – Она помолчала. – Вер, у нас в съёмной в ванной грибок чёрный, я его хлоркой каждую неделю, а он лезет. Даша кашляет с весны. Бывший платит алименты с минималки, слёзы одни. Мне правда некуда.
– Я понимаю.
– Ты злишься?
Я не знала, что сказать. Ответила, что мне надо работать, и отключилась. Мост на три зуба я в тот день так и не доделала. Переделывала утром с нуля.
***
Рому я забрала с завода в шесть. Он вышел с проходной, увидел мою машину и замедлил шаг. Всё понял сразу.
Сел. Я не завела мотор.
– Ты знал про двадцатое?
Он посмотрел на дворники.
– С августа. Мама сказала мне ещё до того, как с тобой заговорила. Просила пока молчать, чтобы ты не решила, что тебя используют.
– А меня используют?
– Вер, посмотри нормально. У Кристины двое детей и грибок. У мамы давление и страх. У нас однушка на троих. Продаём твою, строим дом, мама с нами, Кристине – её квартира. Все при своём. Все!
– Все, кроме меня. Сейчас у меня есть своё. А будет ничего.
– Ты будешь жить в доме!
– В доме твоей матери. Который после неё по закону пополам тебе и Кристине, если она завещание не напишет. Ты об этом думал?
Он не думал. Это было видно по лицу.
– Мама так никогда не сделает.
– Двадцатого она тоже никогда?
Рома открыл дверь. С заводской стоянки потянуло мазутом и мокрым асфальтом.
– Поживу у мамы. Подумаю. Ты тоже подумай.
И пошёл к остановке, под мелким дождём, без зонта, в рабочей куртке. Я смотрела, как он стоит под козырьком среди женщин с сумками, и не поехала за ним.
Ночью Миша спал на своём диванчике за шкафом, а я сидела на кухне с остывшим чаем и считала. Не деньги. Всё остальное.
У Кристины двое детей и чёрная плесень. У меня квартира, где я теперь одна с сыном. Может, свекровь и правда хотела по-честному: одному ребёнку квартиру, другому дом. А я встала посередине со своими долями и нотариусом, как счетовод. Может, это я мелочная. Дура, может.
Около трёх Рома написал сам: «Эдику отдал сто пятьдесят, верну с зарплаты, не начинай». Я сделала снимок экрана. Потом открыла переписку со свекровью и набрала: «Я согласна». Смотрела на эти два слова, пока экран не погас. На холодильнике висела бумажка из клиники с датой примерки.
Стёрла. Легла.
Утром отпросилась с работы на два часа и поехала к Ольге Викторовне. Юристка выслушала и кивнула, будто ждала меня.
– Переписку, где муж признаёт, что отдал деньги бригадиру, сохраните. При разделе можно поднять вопрос, что общие деньги потрачены не на нужды семьи. Как суд посмотрит, обещать не буду. Заявление о расторжении пишем?
Я сказала, что пишем.
В пятницу отвезла его в суд. Вечером собрала Ромины вещи: две сумки, зимнюю куртку, коробку с блёснами. Кристина прислала одно слово: «Прости». За что именно, я так и не поняла. То ли за звонок, то ли за двадцатое.
Про субботу я знала от неё же: в десять Эдик привозил на дачу смету. Меня туда никто не звал.
Брус под синим брезентом
Брус привезли. Он лежал вдоль забора ровным штабелем, под синим брезентом, придавленным кирпичами. Сто пятьдесят тысяч Мишиных зубов, если по-честному.
Я поставила машину у калитки. Во дворе были все: Нина Аркадьевна в стёганом жилете, Рома, крупный мужчина в оранжевой куртке с планшетом под мышкой, видимо, Эдик. Кристина с детьми собирала в вёдра падалицу под старой яблоней. Даша помахала мне и тут же опустила руку, оглянувшись на мать.
Я достала из багажника сумки и отнесла на крыльцо. Поставила рядом с тем самым тазом. Купальника на перилах уже не было.
– О, хозяйка приехала, – обрадовался Эдик. – Смету глянете? Там по котлу вопросы.
– Я не хозяйка, Эдуард. Хозяйка здесь Нина Аркадьевна. – Говорила я спокойно и, кажется, слишком громко. – Денег от продажи моей квартиры на этот дом не будет. Я её не продаю. Аванс вам платил муж, с ним и считайтесь.
Эдик посмотрел на свекровь. Свекровь смотрела на меня.
– Вера. Не при людях.
– Тогда давайте без людей.
Эдик понял быстро, как тогда Люся. Буркнул про звонок и ушёл к своей машине, но сел не внутрь, а на капот, спиной к нам. Кристина выпрямилась с ведром в руке и так и осталась стоять.
Я повернулась к Роме.
– В пятницу я подала на развод. В суд. Вещи твои привезла, остальное заберёшь, когда захочешь. Ключ у тебя есть.
– Из-за дачи? – Он даже засмеялся, коротко, не поверив. – Вер, из-за бруса?
– Из-за двадцатого числа. Ты полтора месяца ел мои котлеты и знал.
– Я хотел, как лучше для всех.
– Для всех, кроме нас с Мишей. А сто пятьдесят тысяч с общего счёта юрист поднимет при разделе. Пусть суд смотрит.
Нина Аркадьевна подошла ближе. Руки она держала в карманах жилета, и карманы оттопырились кулаками.
– Ты у сына моего деньги отсуживать будешь? У отца своего ребёнка?
– Половину Мишиных брекетов.
– Я для всех старалась, – сказала она, и голос был ровный, без той трещины, что тогда на кухне. – Кристинке с детьми угол. Вам дом, какого у вас в жизни не будет. Мне чтобы не одной помирать. А ты одна вцепилась в свои тридцать метров и никого не видишь.
– Меня в вашем плане было только деньгами, Нина Аркадьевна. Вы меня даже не спросили. Вы спросили Люсю, почём моя квартира.
Она ничего не ответила. Постояла и пошла в дом, мимо сумок, задев одну ногой. Дверь закрыла тихо.
Рома сел на ступеньку рядом со своими вещами. Там же, где в августе чистил Мише антоновку.
Кристина так и не сказала ни слова. Когда я шла к машине, она отвернулась к яблоне. Что она думала в ту минуту, не знаю до сих пор.
***
Брекеты Мише поставили в середине ноября.
Я сидела в коридоре клиники на кожаном диване, напротив аквариума, в котором плавала одна-единственная рыба, серая, с обгрызенным хвостом. Администратор сказала, что остальных съела она же. Я почему-то всё время на неё смотрела.
Рома пришёл минут через двадцать. Сел на другой край дивана и протянул конверт.
– Тут тридцать. Остальное потом.
Я взяла. Спасибо не сказала, он и не ждал.
– Как вы там?
– Нормально. – Он помолчал. – Эдик пропал. Брус лежит, а он трубку не берёт. Мама ему каждый день звонит.
– А двадцатое?
Он посмотрел на рыбу.
– Вер, давай не будем.
Больше мы про это не говорили. Миша вышел из кабинета с железной улыбкой, смешной, испуганный, увидел отца и побежал к нему, а не ко мне. Они договорились, что в субботу Рома заберёт его на дачу. Я не возражала. Видеться с внуком я бабушке не запрещаю, хотя после её «мама нас всех бросила», которое Миша принёс домой в октябре, очень хотелось.
Вечером Миша долго разглядывал зубы в зеркале в ванной. Потом спросил:
– А яблоню мою весной кто будет белить?
Яблоню посадили в год, когда он родился. Сажала я. Она растёт у забора, как раз там, где сейчас лежит брус.
Сказала, что папа побелит. Сама не знаю, правда ли.
Заседание назначили на декабрь. Мама моя по телефону сказала: «Ну ты и крутая стала, Верка», и было непонятно, хвалит или нет. На работе я за эти недели сделала столько коронок, сколько раньше за два месяца. Когда руки заняты, легче. Однушка осталась при мне: тридцать метров, клён под окном, диванчик за шкафом. Места в ней теперь даже многовато.
Вот и спрашиваю вас, раз сама себе ответить не могу. Вы бы на моём месте простили мужа, который полтора месяца молчал про двадцатое число и отдал деньги на зубы сына за чужой брус, или тоже отвезли бы его сумки к маме на дачу?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Квартира после ремонта блестела, пока свекровь не пришла «просто посмотреть» и не перекрасила кухню в бежевый