– Ульяна, это что – стол? – спросила свекровь прямо с порога и показала пакетом в сторону гостиной.
Стол стоял голый. С краю – стопка тарелок, которые я полчаса назад вынула из коробки, посередине – скатерть, ещё в магазинной упаковке.
Я была в фартуке с вишнями, волосы подняты крабом, на руке прихватка. Часы в прихожей показывали двадцать минут второго.
– Римма Аркадьевна, мы же договаривались к четырём, – сказала я. – Утка только в духовку ушла.
– К часу, – свекровь сняла туфли, наступив носком на пятку. – Ты сама сказала к часу. В голове ветер, а виновата я.
За ней в прихожую протиснулась золовка Жанна с двумя сумками, следом – Соня, её дочка, в наушниках и куртке нараспашку. Жанна сразу поставила сумки на табуретку у кухонной двери. Табуретку я утром принесла с балкона, на всякий случай.
– Привет, Уль, – сказала Жанна. – Мы через весь город, голодные как волки.
Соня вытащила один наушник и посмотрела на бабушку.
– Бабуль, так ты же сама всех к часу позвала.
– Сними куртку, – ответила ей свекровь. – Не в гостях.
Сама сказала? Я перебрала в голове пятничный вечер. Я стояла у раковины, Глеб у холодильника, и я сказала ему: напиши маме, пусть к четырём, раньше не успею. Он кивнул, не отрываясь от телефона.
Глеб вышел из ванной – голова мокрая, на шее полотенце. Поцеловал мать в щёку, кивнул сестре.
– Глеб, ты маме передавал, что к четырём? – спросила я.
Он вынул из кармана телефон, пролистал что-то большим пальцем и сунул обратно. Уши у него порозовели. Я решила – от горячего душа.
– Ну, передавал, – сказал муж. – Мам, проходи, чего в дверях.
Свекровь прошла. Не в комнату, а к стеллажу в коридоре. Провела пальцем по верхней полке, посмотрела на палец. Провела по второй. Поднесла палец к самым глазам. Потом отправилась на кухню, встала у холодильника на цыпочки и повела ладонью по его крыше.
– Вот, – сказала она и повернула ко мне серую ладонь. – А говоришь, готовилась.
Мы жили в этой квартире шестнадцатый день. На холодильник я за это время не заглядывала ни разу.
– И в фартуке гостей встречаешь, – добавила свекровь, вытирая ладонь о кухонное полотенце. – Причесаться не успела, а туда же, новоселье.
Жанна уже сидела на новом диване, поджав ноги, и держала телефон экраном ко мне.
– Уль, пароль от вай-фая какой? У меня три процента. И зарядку дай, мою Костик утащил.
Я дала ей зарядку и написала пароль на обороте чека. Свекровь тем временем оглядела гостиную: голый стол, новые шторы, которые я вешала до двух ночи, коробку с бокалами в углу. Села на диван рядом с дочерью.
– Ну, корми давай, – сказала она. – Люди с дороги. В час дня стол пустой – хозяйка называется.
Глеб молча включил телевизор и сел в кресло.
Можно было сказать: погуляйте до четырёх. Внизу сквер, через дорогу кофейня с пирожными, Глеб бы с ними сходил, Соне купил бы коктейль. Я даже рот открыла. И закрыла. Потому что потом за каждым праздничным столом я слушала бы, как невестка выставила свекровь на улицу с сумками.
Вместо этого я засмеялась.
– Считайте, что вы приехали на репетицию, – сказала я. – Генеральная в четыре, с уткой и скатертью.
– Репетиция, – повторила свекровь. – Восемь лет замужем, а всё репетирует.
Жанна хмыкнула. Глеб прибавил звук.
Я ушла на кухню, щёлкнула чайником, насыпала в вазочку сушек и вынесла на подносе четыре чашки.
– Утка будет в четыре, – сказала я и поставила поднос на журнальный столик. – Раньше она не приготовится, хоть вы всей семьёй на неё смотрите. Пока – чай.
– Сушки, – свекровь взяла одну двумя пальцами и повертела. – На новоселье.
Жанна прыснула в кулак. Глеб налил матери чаю и снова уставился в экран.
Свекровь отставила чашку, не отпив, поднялась и ушла на кухню. Через секунду я услышала, как хлопнула дверца духовки.
***
Свекровь стояла над открытой духовкой и тыкала утку вилкой, которую вытащила из моей сушилки.
– Кто ж её на ста восьмидесяти держит, – сказала она, не оборачиваясь. – До ночи сидеть будем. Сухая выйдет, как подошва.
– Её так и надо, – сказала я. – Два с половиной часа томить, тогда мягкая. Она фермерская.
– Фермерская, – свекровь закрыла дверцу коленом. – И почём нынче фермерские?
– Тысяча девятьсот.
– За утку? – Она повернулась ко мне всем телом. – Тысяча девятьсот за одну утку? Да я на эти деньги неделю всю семью курицей кормлю. Глеб у тебя что, нефтяник? Ипотека на двадцать лет, а она уток фермерских покупает.
– Это же новоселье, Римма Аркадьевна. Один раз.
– Один раз, – передразнила она. – У вас всё один раз.
Она сняла фольгу с салатника на подоконнике. Там был мой салат – печёная свёкла, руккола, козий сыр, грецкие орехи. Я его неделю придумывала и один раз пробовала на Глебе.
Свекровь взяла чайную ложку, зачерпнула прямо из миски и пожевала.
– Пересолено. И сыр этот вонючий. Глеб такое не ест.
Глеб как раз зашёл на кухню за хлебом. Посмотрел на мать, на миску, достал из ящика ложку и съел из салатника раз, потом второй.
– Пересолено, – повторила свекровь.
Глеб зачерпнул в третий раз и ушёл с хлебом в комнату.
Свекровь достала из своего пакета банку майонеза и пластиковый контейнер, крышка которого была перетянута аптечной резинкой.
– Шуба, – сказала она. – Я знала, что так будет, и привезла. Нормальную еду.
Жанна пришла следом с пакетом, из которого торчали пустые контейнеры. Открыла мой холодильник и принялась ставить их на полку стопкой, один в другой.
– Это я сразу, чтоб потом не искать, – сказала она. – Костику на смену положишь. Он твою утку любит, в прошлый раз полконтейнера в машине съел, до работы не довёз.
– Жанн, утка ещё в духовке, – сказала я.
– Ну и что, не улетит же. – Жанна закрыла холодильник и вынула из пакета школьные брюки. – Вот ещё. Соньке подшить, на два пальца. Раз уж ты всё равно дома сидишь, у тебя машинка.
Дома я не сижу. Я строю лекала для швейного цеха, из дома, и машинка у меня рабочая, на ней я зарабатываю половину нашего ипотечного платежа. Жанна знала это не хуже меня.
– Подошью, – сказала я и попробовала улыбнуться. – Беру уткой. Ножка за штанину.
– Вот и договорились, – ответила Жанна без улыбки и сунула брюки мне в руки.
Я отнесла их в комнату, на машинку. Глеб с Соней возились с роутером, мигавшим красным, и на меня никто не посмотрел.
Вернулась я через минуту. На кухне пахло горелым. Ручка духовки стояла на двухстах пятидесяти. Свекровь лила в противень воду из моего стакана, прямо на утку, и жир стрелял на стекло.
– Вот так её надо, – сказала она. – Корочку дать. Учись, пока жива.
Я перевела ручку обратно на сто восемьдесят, забрала у неё стакан и поставила в раковину. Потом открыла кухонную дверь до упора и встала рядом.
– Римма Аркадьевна, на этой кухне готовлю я, – сказала я. – Садитесь за стол, пожалуйста. Через полчаса будем обедать. Утку я доведу сама.
Свекровь посмотрела на меня, на дверь, вытерла руки о моё полотенце и вышла, задев меня плечом.
– Жанна, ты слышала? – сказала она уже из коридора. – Мать с кухни выставили.
Жанна вернулась на кухню и села на подоконник, рядом с моим салатом.
– Уль, ну ты чего, – сказала она. – Мама ж как лучше хочет. Мама у нас одна. Посидит, поворчит и уедет, тебе трудно потерпеть, что ли?
Я постояла у плиты. Потом взяла салатник, накрыла фольгой и убрала в холодильник, к Жанниным пустым контейнерам. В центр стола, туда, где должна была стоять моя свёкла, встала шуба свекрови – прямо в контейнере, с резинкой на боку.
К трём стол был накрыт. Скатерть я расстелила, бокалы протёрла, салфетки сложила уголком. Свекровь постучала вилкой по бокалу.
– Ну, – сказала она. – Скажу тост.
***
Сидела она во главе стола, у окна. Туда её усадил Глеб, пока я носила тарелки. Теперь она поднялась с бокалом, и все замолчали.
– За новоселье, – сказала свекровь. – За моего Глеба. Сорок лет скоро мальчику, и вот – свой угол. Пусть на окраине, пусть в ипотеку, но свой.
Она отпила и садиться не стала.
– За хозяйку пить погодим. Хозяйка у нас в час дня гостей в фартуке встречает. На холодильнике пыль, я сама видела. Салат солёный, утку взяла за такие деньги, будто мы нефтяники. А во сколько свекровь звать – запомнить не может. Ветер в голове. Я Глебу ещё на свадьбе говорила: у неё руки к иголке, а не к плите.
Жанна засмеялась в салфетку. Соня сидела, уткнувшись в телефон под столом. Глеб смотрел в тарелку с шубой.
Я подняла свой бокал.
– Ничего, Римма Аркадьевна, – сказала я. – К серебряной свадьбе научусь.
– Доживи сначала, – сказала свекровь и наконец села.
Соня подняла голову от телефона.
– Бабуль, ну ты же сама в чате написала, чтоб тёте Уле не говорили, – сказала Соня.
Стало тихо.
– Соня, – сказала Жанна.
– А что? – Соня развернула телефон экраном к столу и стала читать: – «Сбор у Глеба в тринадцать ноль-ноль, не опаздываем. Ульяне не говорим, посмотрим, какая она хозяйка без подготовки». И смайлик подмигивает.
Она провела пальцем по экрану.
– И дядя Глеб ответил: «Ок».
Все посмотрели на Глеба. Я тоже. Он поставил вилку на край тарелки, аккуратно, как будто она могла разбиться.
– Я из шторки ответил, – сказал муж. – Там только время было видно, первая строчка. Я думал, мама помогать едет.
– Помогать, – сказала я.
– Уль, я правда дальше не читал.
Видел он вторую строчку или нет? Я смотрела на его уши. Свекровь сама мне рассказывала, ещё до свадьбы, со смехом: у Глебушки с детства, как соврёт, уши горят. Уши горели. Только у него они горят и тогда, когда ему стыдно.
– Ну и что такого, – свекровь промокнула губы салфеткой. – Проверка. Меня моя свекровь на первый Новый год так же проверяла. Приехала в девять утра, а я в бигудях, и холодец не застыл. И ничего, человеком стала. Невестку сразу не проверишь – потом на шею сядет, не снимешь.
– Соня, – сказала Жанна и протянула руку через стол. – Телефон.
Соня отдала. Жанна сунула телефон себе в карман.
– Месяц без телефона. Язык длинный.
Соня покраснела до самой чёлки и уставилась в шубу.
Я встала, обошла стол и вынула телефон у Жанны из кармана кофты. Она не ожидала и не успела перехватить. Я отдала телефон Соне.
– В моём доме за правду телефоны не отбирают, – сказала я.
– Ты мне ещё ребёнка воспитывать будешь? – Жанна пошла пятнами. – Дома поговорим, Соня.
Соня сунула телефон в карман куртки, висевшей на спинке стула, и больше ни на кого не смотрела.
Глеб молчал. Тёр шею под воротником и смотрел в окно, будто там что-то происходило.
– Я не для того шубу через весь город везла, чтобы меня тут судили, – сказала свекровь. – Проверила и проверила. Ты, Ульяна, проверку, между прочим, не прошла.
Она отодвинула пустую тарелку.
– Ну, неси утку, хозяйка. Посмотрим хоть, за что деньги плачены.
***
Утка удалась. Кожа хрустела под ножом, яблоки внутри стали мягкими и сладкими. Я разрезала её на кухне, выложила на большое блюдо, которое нам подарили на свадьбу, и понесла в комнату.
Моё место было возле Глеба, ближе к кухне. Теперь на моём стуле стояли Жаннины сумки. Моя тарелка, вилка и бокал переехали на табуретку у кухонной двери – ту, что я утром притащила с балкона.
– Сядешь на табуретку у двери, – распорядилась свекровь. – Тебе всё равно бегать туда-сюда. А сумкам на полу не место, пол у тебя, сама знаешь какой.
Жанна кивнула и потянулась к блюду за ножкой, ещё до того, как я его поставила.
Я поставила блюдо на стол. Развязала фартук, сложила его пополам и повесила на спинку стула свекрови.
– Римма Аркадьевна, – сказала я.
Голос вышел ровный. Руки тоже не дрожали, я на них посмотрела.
– Вы приехали почти на три часа раньше, чтобы меня проверить. Вы нашли пыль на холодильнике, куда никто в здравом уме не смотрит. Мой салат вы забраковали, и он уехал в холодильник. Вы выкрутили мне духовку. Вы рассказали всем про ветер у меня в голове. А теперь посадили меня на табуретку у двери. В моём доме.
Свекровь усмехнулась и потянулась к салфетке.
– Хватит, – сказала я. – Больше вы меня здесь унижать не будете. Либо вы сейчас говорите со мной как с хозяйкой этого дома, либо едете домой.
– Ой, напугала, – сказала свекровь Жанне.
Я достала телефон, открыла приложение такси и вбила адрес свекрови. Я знала его наизусть: каждое воскресенье туда ездили. Нажала «Заказать» и развернула экран к столу. На экране было: «Белая Kia Rio. Приедет через 7 минут».
– Семь минут, – сказала я. – Машина на всех. Решайте.
– Ты мать из дома выгоняешь? – Жанна бросила ножку обратно на блюдо. – С новоселья? Глеб! Ты слышишь, что она делает?
– Глеб, – сказала свекровь.
Одно слово, тихо. Так она звала его всю жизнь, когда надо было встать рядом.
Глеб встал. Посмотрел на табуретку с моей тарелкой, на фартук на спинке материнского стула. Снял Жаннины сумки с моего стула и опустил на пол. Взял с табуретки мою тарелку и вернул её на место, рядом со своей.
– Мам, – сказал он. – Извинись перед Улей.
– Что?
– Извинись. За всё сегодняшнее. – Он сглотнул. – Или я сам вас до машины провожу.
– Ты из-за табуретки на мать голос поднимаешь? – Свекровь смотрела на него снизу вверх, и впервые за день я увидела у неё растерянное лицо.
– Не из-за табуретки, – сказал Глеб. – Из-за чата. И из-за того, что я восемь лет молчал.
– Глеб, ты что, – начала Жанна.
– Жан, помолчи, – сказал Глеб, не глядя на неё.
Стало тихо. Холодильник на кухне загудел и смолк. У Сони в кармане куртки тренькнул телефон, она не шевельнулась. На моём экране цифра сменилась: «Приедет через 5 минут».
Свекровь поправила салфетку на коленях. Потом ещё раз. Посмотрела на Жанну, но Жанна смотрела в блюдо.
– Ну извини, – сказала свекровь окну. – Погорячилась я.
Я подождала. Больше она ничего не сказала. Тогда я нажала «Отменить поездку», сняла фартук со спинки её стула и унесла на кухню. Надевать его обратно не стала.
От утки остался один остов: Жанна взяла себе вторую ножку, а грудку попросила отложить Костику. Свекровь ела молча, а потом сказала в тарелку:
– Мягкая.
Больше за столом никто ни на кого не кричал. Соня под конец попросила добавки, а Глеб долго и подробно рассказывал про ремонт в ванной, и все его слушали, потому что больше говорить было не о чем.
Разъехались в семь. Жанна увезла четыре полных контейнера и сказала в дверях:
– Брюки к четвергу, Уль, не забудь.
Свекровь поцеловала Глеба, кивнула мне и первой шагнула в лифт.
Лифт уехал. Я вернулась в комнату и села на табуретку у кухонной двери, ту самую, с грязным блюдом на коленях. Ноги гудели, спина ныла от плиты. Место во главе стола, у окна, пустовало. Оно было моё.
Глеб собирал со стола бокалы.
– Уль, я правда только время видел, – сказал он, не оборачиваясь.
– Хорошо, – сказала я.
***
Прошло две недели. Свекровь звонит Глебу по вечерам, как раньше, и каждый разговор заканчивает одинаково: «Своей привет». По имени она меня с того воскресенья не называет.
Родне она рассказала, что я вызвала ей такси с новоселья. Про извинение не рассказала никому. Соня всё это время без телефона: Жанна отобрала его в тот же вечер, прямо в лифте. Позавчера золовка прислала голосовое: брюки готовы? И уток больше не бери, маму расстроила.
В марте у свекрови шестьдесят пять. Она уже сказала Глебу: сбор у неё к двум, а «твоя пусть приедет к одиннадцати, поможет с холодцом».
Про шторку мы с Глебом больше не говорили. Когда звонит свекровь, я смотрю на его уши.
Может, с такси я и перегнула.
Глебу я сказала, что в марте приеду к двум. Как все. В платье.
Фартук я теперь снимаю до того, как открыть дверь.
Свекровь подарила мой дом своей дочери. Она не знала, что адрес в документах был совсем другой