Пакет Евгения собирала, когда на улице уже темнело.
Килограмм гречки, пачка макарон, бутылка подсолнечного масла, десяток яиц, курица в целлофане, которую она днём купила в райцентре, два пакета молока и полбуханки хлеба. Сверху она положила банку своих огурцов. Огурцов в этом году уродилось столько, что ставить было уже некуда.
Александр сидел у окна и разбирал старую бензопилу на газете.
— Опять к Надежде? — спросил он, не поднимая головы.
— Опять.
— Ну иди. Только фонарик возьми, у Кузьминых опять собака без цепи бегает.
Евгения накинула куртку и вышла через огород, а не через калитку на улицу. Так было ближе, а главное, так её никто не видел. Через два участка, за покосившимся забором из сетки-рабицы, горело окно Надежды.
Надежда открыла почти сразу, будто ждала у двери.
— Женечка, ну зачем ты, — сказала она, но пакет взяла обеими руками. — Мне прямо стыдно.
— Нечего стыдиться. Курицу сегодня свари, она охлаждённая.
— Ты меня спасаешь, правда. Я верну, как только на ноги встану.
— Надя, ничего не надо возвращать. Это просто продукты.
Надежда заплакала, как плакала почти каждый раз первые недели. Евгения неловко погладила её по плечу и ушла тем же путём, через огород.
Надежде было сорок девять. Она жила одна в доме, который остался ей от родителей. Муж уехал от неё лет восемь назад, сын учился в городе в колледже и жил в общежитии. Работала Надежда на полставки уборщицей в фельдшерском пункте, а прошлой весной решила заработать по-настоящему. Набрала в долг у знакомых денег, накупила на оптовом рынке курток и спортивных костюмов и стала торговать по выходным в райцентре. К июню выяснилось, что костюмы не берут, куртки не по сезону, а место на рынке стоит дороже, чем вся выручка. Товар остался лежать у неё в сенях в мешках, а долги остались висеть.
В начале июля Евгения столкнулась с ней в посёлковом магазине. Надежда стояла у прилавка с пачкой масла и батоном и пересчитывала мелочь на ладони. Не хватало девяноста рублей. Продавщица Света смотрела на неё молча. Евгения тогда достала из кармана сотню и положила на прилавок.
— Света, посчитай вместе с моим.
На улице Надежда расплакалась и рассказала всё. Про рынок, про долги, про то, что дома второй день одна картошка. Евгения в тот же вечер собрала первый пакет.
Работала Евгения оператором на почте. Отделение было на одной улице с магазином и клубом, и через её окошко за день проходил почти весь посёлок. Пенсии, посылки, квитанции, переводы. Евгения знала, кто от кого ждёт письма, кто опять задолжал за свет. И никогда никому ничего не рассказывала. На почте это было главное правило, и Евгения следовала ему и дома.
О пакетах для Надежды не знал никто, кроме мужа.
Двадцать с лишним лет назад, когда закрылся совхоз, Александр полтора года сидел без работы. Дочке было пять, сыну два. Евгения тогда получала копейки в той же почте и вела в магазине «тетрадку»: брала хлеб и молоко под запись до зарплаты. Как-то зимой Шура Ефимова, соседка с их улицы, принесла им мешок картошки. Просто поставила у крыльца и ушла, ничего не сказав. Евгения потом всю жизнь помнила этот мешок. И помнила, как стыдно было стоять у прилавка, когда продавщица листает тетрадку и вслух говорит, сколько ты уже должна.
Поэтому она никогда не заставляла Надежду просить. Приносила вечером, огородами, отдавала у двери и уходила. Не спрашивала, на что та тратит те немногие деньги, которые у неё бывают. Не давала советов.
К середине августа что-то стало меняться.
Сначала Надежда перестала плакать. Это было понятно: человек привыкает. Потом перестала говорить «зачем ты». Потом однажды встретила Евгению у калитки и сказала:
— Женя, ты в субботу в райцентр поедешь? Мне тогда ещё сахару возьми, масла сливочного и кофе. Только растворимого, нормального, не самого дешёвого, а то от того изжога.
Евгения кивнула и купила. Кофе стоил триста восемьдесят.
Вечером, когда она разбирала покупки, Александр взял банку с кофе и покрутил её в руках.
— Это мы себе такой берём?
— Это Надежде.
— Наде. — Он поставил банку на стол. — Женя, мы сами такой кофе не пьём. Мы пьём тот, что в пакетиках, по сто двадцать.
— Саша, ну у неё изжога от дешёвого.
— А я думаю и от дорогого изжога будет. — Он сел напротив. — Я не жадничаю, ты не подумай. Но ты заметила, как она с тобой разговаривает? Она уже не просит. Она заказывает. Как в магазине.
— Ей просто тяжело. Ей неловко, вот она и говорит быстро.
— Ей не неловко, Женя. Ей удобно.
— Ты к ней слишком строг.
Александр пожал плечами и больше в тот вечер ничего не сказал. Но Евгения запомнила его лицо.
Через неделю она снова встретила Надежду в магазине. Та стояла у кассы с полной корзиной: колбаса, сыр, шоколадка, две пачки сигарет и бутылка лимонада. Увидела Евгению в дверях, улыбнулась и повернулась к продавщице.
— Света, посчитай, а я подожду.
Света посчитала. Тысяча сто сорок. Надежда достала кошелёк, заглянула в него и посмотрела на Евгению. Просто посмотрела, спокойно, как смотрят на человека, который сейчас подойдёт и заплатит.
Евгения подошла и заплатила. Ей было неудобно стоять и спорить при Свете и при двух бабушках в очереди.
На улице Надежда сказала «спасибо, Женя» на ходу и пошла к своему дому, помахивая пакетом. Евгения стояла у магазина и думала, что колбасу такую сама покупает только к праздникам.
В середине сентября Надежда пришла к ним домой. Первый раз за всё лето через калитку и днём. Александр был на работе, на лесопилке за посёлком. Евгения как раз вернулась со смены и чистила картошку.
— Женя, мне поговорить надо. Серьёзно.
— Садись. Чаю?
— Не надо чаю. — Надежда села на край табуретки и сложила руки на коленях. — Мне нужны деньги. Пятьдесят тысяч. Очень срочно. Мне один человек ждать больше не будет.
Евгения положила нож.
— Надя, пятьдесят тысяч — это много.
— Я знаю. Я верну. К Новому году точно верну. Мне сын обещал с подработки помочь, и я ещё в райцентре в кафе посудомойкой устроюсь, там уже договорилась почти.
Евгения смотрела на неё и вспоминала, что две недели назад на почте Тамара Николаевна, отправляя посылку внучке, в сердцах сказала: «Надька с мая пятнадцать тысяч не отдаёт, хоть бы раз позвонила». А Виктор, тракторист, ругался, что одолжил Надежде на рынок десятку и забыл, как она выглядит.
— Надя, у нас нет свободных пятидесяти тысяч.
— Ну как нет, Женя? Ты на почте работаешь, Саша на лесопилке. Вы же не бедствуете.
— Мы не бедствуем. Но эти деньги отложены. Мы с весны копим на крышу. Над верандой течёт, Саша в каждый дождь тазы ставит. Он уже профлист присмотрел, в октябре должны привезти. Если мы эти деньги отдадим, мы зимой будем с ведрами сидеть.
— Я же верну к зиме.
— Надя, ты пойми меня правильно. Я не могу их отдать. Это не мои деньги, это наши с Сашей. И это всё, что у нас есть.
Надежда долго молчала. Потом встала и поправила кофту.
— Понятно. Ну что ж. Крыша важнее, конечно.
— Надя…
— Нет-нет, я всё понимаю, — сказала Надежда и улыбнулась. Улыбка вышла короткой. — До свидания, Женя.
Вечером Евгения рассказала мужу. Александр отложил ложку.
— Правильно сделала. Ты же знаешь, она полпосёлку должна.
— Знаю. Мне её всё равно жалко, Саша. Вдруг у неё правда что-то срочное.
— Женя, у неё всегда срочное.
Евгения решила, что отказ в деньгах не значит, что она отвернулась. Через три дня она собрала обычный пакет: гречка, макароны, тушёнка, масло, хлеб. И вечером пошла огородами.
Надежда открыла не сразу. Вышла на крыльцо в халате и, увидев пакет, даже не протянула руки.
— Поставь там, на лавку.
— Надя, ты как?
— Нормально.
— Там тушёнка, хорошая, я в райцентре брала.
— Угу. Спасибо.
Дверь закрылась. Евгения постояла у крыльца, поставила пакет на лавку и пошла домой.
Через неделю она отнесла ещё один пакет. Надежда опять сказала «на лавку», но в этот раз даже не вышла, а крикнула из сеней.
А потом началось странное.
В субботу Евгения шла с почты мимо колонки, где Галина Кузьмина и Тамара Николаевна набирали воду. Она поздоровалась, как всегда. Галина отвернулась к колонке. Тамара Николаевна посмотрела на неё пристально, сверху вниз, и ничего не ответила.
Евгения решила, что не расслышали.
В понедельник она зашла в магазин за хлебом. Света пробила буханку, взяла деньги и, отсчитывая сдачу, сказала:
— А сегодня ни за кого платить не будете? Никому не покажете, какая вы добрая?
— Света, ты о чём?
— Да ни о чём, — Света положила сдачу на прилавок, а не в руку, как обычно. — Следующий!
Евгения вышла из магазина и долго стояла на крыльце. Перебирала в голове последние недели. Чем она могла обидеть Свету? Галину? Тамару Николаевну?
Ничего не находилось.
В четверг Александр пришёл с работы мрачнее тучи. Сел на кухне, не раздеваясь.
— Женя, я знаю, что происходит.
— Что?
— Мне Витька сегодня на лесопилке рассказал. Надька по посёлку ходит и говорит, что ты на деньгах помешана. Что ты ей помогала только для виду, чтобы все видели, какая ты благодетельница. А как она попросила по-настоящему помочь, ты её выставила. Говорит, ты над каждой копейкой трясёшься, а у самой денег куры не клюют.
Евгения села.
— Она так говорит?
— Говорит. Витька сказал, что она это уже и Галине, и Тамаре, и Свете, и всем подряд рассказала. И, Женя, у нас полпосёлка верит. Ты ж про пакеты никому не говорила. Знают только, как ты в магазине за неё один раз заплатила. Вот она это и показывает: смотрите, напоказ.
Евгения смотрела в стол. Её не столько задело, что с ней перестали здороваться. Это она могла пережить. Задело другое. Три месяца она ходила огородами, чтобы никто не видел. Три месяца она отказывалась говорить даже Александру, сколько потратила. Три месяца берегла Надежду от того, чтобы над ней шептались. А Надежда за неделю всё перевернула, и теперь шептались над Евгенией.
— Женя, — сказал Александр. — Давай я им всем расскажу. Я помню, сколько ты носила. Я даже посчитать могу. Тысяч двадцать пять за всё это время, не меньше. Расскажу Витьке, Галине, Свете. Пусть знают, кто тут на деньгах помешан.
— Нет.
— Почему нет?
— Саша, я не хочу, чтобы весь посёлок обсуждал, что Надьке есть нечего было. Это её беда. Я не буду её бедность по улице носить. Что я, хуже её стану?
— А пусть она твоё имя по улице носит?
— Поговорят и перестанут. Надоест.
Александр хотел ещё что-то сказать, но посмотрел на жену и махнул рукой.
Не перестали.
Через две недели к окошку на почте подошла Нина Гусева, пенсионерка с соседней улицы. Получила пенсию, расписалась и задержалась у стекла.
— Евгения Павловна, я вам вот что скажу, как старшая. Нехорошо так.
— Как, Нина Степановна?
— Надька рассказывает, вы ей просроченное носили. Курицу синюю, тушёнку дешёвую. Ставили на лавку и стояли смотрели, как она благодарит. Чтобы показать, кто тут хозяйка, а кто побирушка. Нехорошо это, Евгения Павловна. Бедного человека унижать.
Евгения держала в руке штемпель и не могла его положить.
— Нина Степановна, это неправда.
— Ну, я не знаю. Я что слышала, то и говорю.
Нина Гусева ушла. Евгения сидела за окошком и смотрела на очередь из трёх человек. Ей казалось, что все трое смотрят на неё одинаково.
Вечером она рассказала мужу. Александр долго молчал.
— Видишь, — сказал он наконец. — Ты молчишь, а она думает, что тебе ответить нечего. И сочиняет дальше.
Евгения ничего не ответила. Но в ту ночь долго не спала.
В середине октября объявили собрание жителей. Глава поселения, Олег Иванович, собирал всех в клубе по поводу дороги. Улицу Садовую, на которой жили Евгения, Надежда и ещё два десятка семей, каждую осень размывало так, что машина скорой помощи туда не проходила. Администрация обещала технику, но гравий жители должны были купить сами. По две тысячи с двора.
В клубе пахло краской и мокрыми куртками. Человек сорок сидели на старых деревянных креслах. Евгения с Александром устроились в четвёртом ряду с краю. Надежда пришла позже и села впереди, через проход, рядом с Галиной Кузьминой. Евгения её заметила и отвернулась.
Олег Иванович рассказал про гравий, про технику, про сроки. Потом попросил поднять руки, кто согласен сдавать.
Руки подняли почти все. Надежда не подняла. Олег Иванович посмотрел на неё поверх очков.
— Надежда Сергеевна, вы против?
— Я не против, Олег Иванович. Я просто не могу. У меня таких денег нет. — Она поднялась. — Это у кого-то есть, да не для людей.
В зале зашептались. Олег Иванович кашлянул.
— Надежда Сергеевна, давайте по существу.
— Я по существу. — Надежда обернулась к залу и нашла взглядом Евгению. — Вот, например, Евгения Павловна. Все знают, она у нас добрая. Всем помогает. Только у неё доброта особенная. Мне надо было пятьдесят тысяч, по-человечески, в долг, на несколько месяцев. Она меня выставила. Сказала, крыша важнее. А у них с Сашей, между прочим, два окна пластиковых в прошлом году.
Евгения почувствовала, как муж положил ладонь ей на колено. Она сидела молча. Ей казалось, если сейчас промолчать, Надежда покричит и сядет.
Надежда не садилась.
— А весь август мне таскала пакеты. Вечером. Огородами, чтоб в окно было видно, как она идёт с сумками. Курицу притащит синюю, по акции, тушёнку самую дешёвую. И стоит у крыльца, ждёт, чтоб я ей в ноги кланялась. А один раз в магазине при всех за меня заплатила, при Свете, при бабушках. Чтобы все видели: вон, Надька-то нищая, а Женя-то какая хорошая. Я каждый раз после её пакетов плакала. От унижения. Вот какая у неё доброта.
Галина Кузьмина рядом с ней сочувственно покачала головой. Кто-то в задних рядах сказал «ну и ну». Света, продавщица, сидевшая у стены, поджала губы.
Евгения слушала, как Надежда описывает каждый пакет. Гречку, макароны, ту самую банку огурцов, которую Евгения положила сверху в первый вечер. В рассказе Надежды каждая вещь была издёвкой. И Евгения вдруг поняла, что если сейчас промолчит, Надежда завтра придумает что-нибудь ещё. А послезавтра ещё. И весь посёлок будет это слушать, потому что Евгения сама согласилась молчать.
Она встала.
— Жрать в долг ты не стеснялась, а теперь меня грязью поливаешь? — не выдержала Евгения.
В клубе стало тихо. Слышно было, как гудит батарея у окна.
— Ты что такое говоришь? — Надежда повысила голос. — Олег Иванович, вы слышите? Она меня при людях оскорбляет!
— Надя, сядь, — сказала Евгения. — Ты своё сказала. Теперь я скажу.
— Да что ты скажешь, ты…
— Надежда Сергеевна, — перебил Олег Иванович неожиданно твёрдо. — Пусть скажет.
Надежда открыла рот и села.
Евгения стояла и держалась рукой за спинку переднего кресла.
— Я с начала июля три месяца носила Надежде продукты. Почти каждую неделю. Гречку, макароны, масло, мясо, хлеб, молоко. Курицу я брала охлаждённую, в райцентре, потому что у нас в магазине её не бывает. Я ходила огородами и вечером, потому что не хотела, чтобы кто-то видел и чтобы над ней потом шептались. Я никому про это не говорила. Даже сегодня не хотела. Я ни разу не попросила вернуть ни рубля. В магазине я за неё платила два раза. Первый раз, когда ей девяноста рублей на хлеб не хватило. Второй раз за колбасу, сыр и сигареты. Я заплатила, потому что она стояла и смотрела на меня.
Света у стены опустила глаза.
— Пятьдесят тысяч я ей не дала, — продолжала Евгения. — Да. Не дала. Потому что это наши с Сашей деньги. Мы их с весны откладывали на крышу. Профлист уже лежит у нас во дворе, кто мимо ходит, тот видел. Это была единственная причина. Другой не было. Я сказала ей тогда, что не могу. И после этого ещё два раза приносила продукты, чтобы она не думала, что я на неё обиделась. Она мне оба раза сказала поставить на лавку.
Евгения села. Руки у неё дрожали. Александр взял её ладонь и сжал.
Надежда вскочила.
— Это всё враньё! Она сейчас специально…
— Надя, — раздался голос сзади. Это была Тамара Николаевна. Она сидела в последнем ряду, в пуховом платке. — А мои пятнадцать тысяч, которые ты в мае взяла на рынок, они где?
Надежда обернулась.
— Тамара Николаевна, я же говорила, я отдам…
— Ты в июне говорила. И в августе. А я вот слушаю, и думаю: ты Женю-то за что сейчас при всех? За то, что она тебя три месяца кормила?
— И мою десятку, кстати, — сказал Виктор из середины зала. — Я тебе на костюмы давал. Ты мне что сказала? «Через месяц». Полгода почти прошло.
— Я тебе тоже давала, — тихо сказала Люба Савельева, медсестра из фельдшерского пункта, где Надежда мыла полы. — Пять тысяч. На свет. Ты и мне говорила, что срочно.
Галина Кузьмина, сидевшая рядом с Надеждой, медленно отодвинулась к краю кресла.
Надежда стояла посреди зала с красным лицом и переводила взгляд с одного на другого.
— Вы все сговорились, — сказала она наконец. — Все против меня.
— Надежда Сергеевна, — Олег Иванович снял очки. — Давайте мы вернёмся к гравию. А свои дела вы потом решайте отдельно.
Надежда схватила с кресла куртку и вышла, хлопнув дверью. Собрание продолжилось. Решили, что каждый двор сдаёт по две тысячи до конца месяца. Евгения ни разу не подняла глаз от пола до самого конца.
Когда расходились, к ней подошла Света. Постояла рядом, не зная, куда деть руки.
— Евгения Павловна, вы это… извините меня. Я ж не знала. Она мне так рассказывала, а я и поверила.
— Ничего, Света.
Тамара Николаевна, проходя мимо, коротко кивнула ей, как раньше, будто никакого перерыва не было.
С Надеждой Евгения больше не разговаривала. Пакеты носить перестала.
Решение далось ей тяжелее, чем она думала. Она отвыкала от этих пакетов, как отвыкают от привычки. В субботу в райцентре она стояла у полки с крупами и машинально брала две пачки гречки. Потом вспоминала. Ставила одну обратно. Потом ещё раз проходила мимо тушёнки и опять тянулась. И каждый раз в голове всплывало лицо Надежды на собрании и её слова про синюю курицу.
— Ты чего вторую берёшь? — спросил однажды Александр, когда она по привычке положила в тележку лишний пакет молока.
— Сама не знаю. Руки берут.
— Ну пусть берут. Выпьем.
Профлист на крышу Александр положил в начале ноября, вдвоём со своим кумом Петром. Три выходных они лазили по крыше веранды, снимали старый рубероид, меняли сгнившую обрешётку. Евгения подавала снизу шурупы и варила им суп. Денег хватило ровно на лист, саморезы и брус. Ещё три тысячи осталось, и Александр купил на них новый жёлоб.
В первый дождь после ремонта Евгения специально вышла на веранду. Тазы стояли сложенные в углу, сухие.
Надежда всю зиму обходила их дом стороной. Когда встречались в магазине, она отворачивалась к витрине и ждала, пока Евгения выйдет. Говорили, что она всё-таки устроилась посудомойкой в кафе в райцентре. Тамаре Николаевне она в декабре вернула пять тысяч из пятнадцати. Виктору пока ничего.
В феврале на почту зашла Люба Савельева. Отправила бандероль сестре, а потом задержалась у окошка.
— Евгения Павловна, мне неудобно, но меня попросили. Надя просила передать. Говорит, совсем плохо ей, в кафе сократили. Может, вы бы ей хоть крупы немного. Она к вам сама прийти стесняется.
Евгения сложила квитанцию.
— Нет, Люба. Не надо.
Люба кивнула. Кажется, даже с облегчением.
— Я ей так и сказала, что вы откажете. Сказала, что сама бы на вашем месте отказала. Но обещала передать.
— Передала. Спасибо.
Люба ушла. Евгения посидела над квитанциями и поняла, что не чувствует ничего такого, что чувствовала раньше. Ни вины. Ни желания объяснить, почему нет. Ни того знакомого с детства стыда, когда отказываешь человеку, у которого меньше, чем у тебя. Она просто сказала «нет» и пошла дальше работать.
Вечером дома она услышала с веранды глухой шорох, а потом удар о сугроб. Александр выглянул в окно и засмеялся.
— Женя, смотри. Снег сам с крыши сходит. А раньше я его каждую неделю лопатой сгребал.
Евгения подошла к окну. Под верандой лежал ровный пласт снега, съехавший с нового листа. Она постояла немного и пошла накрывать на стол.
— С какой стати мы должны давать твоей матери деньги за то, что она сидела с нашей дочерью?! Это вообще как понимать?! Это же её внучка!