Список гостей прислали в понедельник, в начале десятого вечера. Я как раз подшивала низ у льняных штор для клиентки с Заречной, и телефон лежал на краю гладильной доски экраном вверх. Звякнул общий чат, тот, который ведущий завёл в августе и назвал «Свадьба Ларисы и Алексея».
В чате нас было четверо: Гриша, моя золовка Лариса, её жених Лёша и я. Я там числилась заказчицей. Ведущего на свадьбу Ларисе дарила я, поэтому всё, что касалось денег и договорённостей, Гриша писал мне, а сценарий, музыку и конкурсы обсуждал с ней.
Лариса выложила файл и приписала: «Григорий, финальный список для знакомства с гостями. С нашей стороны 14 человек».
Я довела строчку до угла, закрепила, обрезала нитку и только потом открыла. Список был составлен старательно, в две колонки: имя и кем человек приходится невесте. «Иван Петрович — папа». «Артём — брат». Тётя из Шуи с мужем. Двоюродная сестра. Три подруги по институту. Две девочки с работы. Какая-то Вика, «соседка по общежитию, с мужем».
Меня не было.
Я пересчитала строки. Четырнадцать. Потом пересчитала ещё раз, уже пальцем по экрану, как считают петли. Сначала подумала, что меня вписали вместе с мужем одной строкой: бывает же, «Артём с супругой». Нет. Напротив Артёма стояло только «брат», а строчкой ниже начиналась тётя.
В работе я привыкла смотреть на край. Если от полотна отрезали кусок, это видно сразу: кромка другая, нитки торчат. Здесь ничего не торчало. Список выглядел так, будто меня в нём никогда и не предполагали.
Артём сидел на кухне с ноутбуком и сводил какую-то таблицу по складу. Я положила телефон рядом с его кружкой.
— Посмотри.
Он посмотрел. Не прокрутил, не увеличил, не стал искать, что именно я ему показываю. Сразу понял, куда смотреть. И тогда я поняла, что он знал.
— Люд, — сказал он, — я хотел тебе сказать.
— Когда ты узнал?
— В среду. — Он потёр переносицу. — Лара позвонила. Зал у Лёшиных родителей на шестьдесят человек, они его оплачивают, им своих сорок шесть, нам четырнадцать. Она просила сказать тебе помягче.
— И ты пять дней искал, как помягче.
— Я думал, она ещё переиграет. Найдёт место. — Он закрыл ноутбук. — Я не знал, как это сказать, чтобы ты не…
Он не договорил, и я не стала договаривать за него.
Двадцать два года назад, когда я пришла в эту семью, Ларисе было двенадцать. Она бегала ко мне мерить мои бусы и просила научить её шить на машинке. Я сшила ей платье на выпускной, голубое, с открытой спиной, и свекровь тогда сказала, что в магазине такого не купишь. Пять лет назад, когда свекрови не стало, Лариса почти месяц жила у нас, и по всем конторам с ней ездила я, потому что Артём не мог. Я не считала это заслугами. Я считала это семьёй.
— Я ей позвоню утром, — сказала я.
— Люд, только не ругайся с ней. У неё и так всё на нервах.
Я вернулась к шторам. Шов на втором полотнище вышел кривым, пришлось распарывать.
Лариса взяла трубку не сразу. Я звонила в восемь, а перезвонила она в начале десятого, из машины, по громкой связи.
— Люд, привет! Ты видела список? Тёма тебе сказал?
— Тёма не сказал. Я увидела в чате.
Пауза была короткой, как вдох.
— Ну блин. Я же его просила.
Голос у неё был не виноватый, а досадливый, как у человека, которому вовремя не передали пакет.
— Люд, ну ты пойми. Лёшины родители платят за ресторан, они сразу сказали: с вашей стороны четырнадцать, и ни стулом больше. Я и так девчонок с работы урезала, из шести двоих оставила. Папа, Тёма, тётя с дядей из Шуи, они меня в детстве каждое лето к себе брали. Вику не позвать я не могла, мы четыре года в одной комнате жили. Ну кого мне было вычёркивать?
— Меня.
— Люд, ну ты же своя! — Она сказала это с облегчением, будто нашла наконец правильное слово. — Своих не обижают, свои понимают. Ты бы всё равно весь вечер просидела как на иголках. Ты же сама говорила, что не любишь эти гулянки с конкурсами.
Я говорила. Года три назад, после чьего-то юбилея, когда у меня полночи болела голова от колонок.
— А Гриша? — спросила я.
— А что Гриша? — Она искренне не поняла. — Подарок же в силе? Он сказал, аванс на финальной встрече, в пятницу в шесть. Ты же его не подведёшь, вы с ним вместе работаете. Люд, мне неудобно, я на парковке. Не обижайся, ладно? Ты у меня самая лучшая.
Она отключилась раньше, чем я ответила.
Про Гришу она была права, и от этого становилось только хуже. Ведущего я нашла в марте, сразу после того, как Лариса объявила о помолвке. Сама позвонила ему, а Артёму сказала: «Наш подарок — ведущий. Лучше Гриши в городе никого нет». Это была не прихоть. Два года назад я шила Грише шторы в квартиру, а потом он стал присылать ко мне своих молодожёнов. Тем, кто снимал зал без текстиля, нужны были драпировки, чехлы, задник для фотозоны. За прошлый год от него пришло три заказа, а моя работа только на таких цепочках и держится. Я тоже отправляла к нему пары, которые шили у меня шторы для новых квартир и заодно спрашивали, нет ли хорошего ведущего.
Обычно он берёт тридцать процентов при бронировании. Мне он сказал: «Люда, для тебя держу дату под слово. Половину принесёшь на финальной встрече, остальное после». Шестьдесят тысяч за вечер, тридцать вперёд. В апреле, когда я заносила ему образцы ткани для студии, он между делом обронил, что на эту субботу его звали ещё на одну свадьбу, а он отказал, потому что дата занята. Занята мной.
Финальную встречу Лариса переносила дважды: сначала её назначали за две недели до свадьбы, потом за неделю. Теперь выходило, что за день.
Я открыла ящик швейного стола. В конверте из-под выкроек лежали деньги, которые я откладывала с летних заказов: блэкаут для детской на Садовой, римские шторы в кафе, три квартиры в новостройке на Северной. Шестьдесят одна тысяча. Я отсчитала тридцать, положила их в отдельный конверт и написала на нём карандашом: «Гриша, аванс».
Решила я так: слово я давала не Ларисе, а Грише. Гриша ни в чём не виноват. Деньги отдам, на свадьбу не пойду. Обижаться вслух, отменять, звонить свёкру — всё это казалось мне мелким. Потом, когда всё уляжется, я, может быть, поговорю с Ларисой по-человечески. Потом.
Артём увидел конверт вечером.
— Ты всё-таки платишь?
— Я обещала.
— Люд… — Он постоял в дверях. — Может, хоть в ЗАГС? Туда можно без списка.
— И постоять у входа, пока все поедут в ресторан? Нет.
Он кивнул, будто ждал именно этого ответа, и ушёл в комнату. Мне показалось, что ему стало легче. Наверное, он решил, что всё обошлось.
В среду я закончила льняные шторы, отвезла их на Заречную, повесила, получила деньги. Клиентка сфотографировала окно и сказала, что отправит снимок подруге. Домой я вернулась к семи, а в половине девятого пришёл Артём с огромным пакетом из магазина тканей.
— Это от Лары, — сказал он. — Она тебе голосовое скинула.
В пакете лежал белый шифон, метров пятнадцать, и коробка булавок. Ткань хорошая, немнущаяся. Мне даже стало интересно, кто ей посоветовал.
Голосовое длилось сорок секунд. Лариса говорила быстро и весело, где-то рядом шумел фен:
«Люд, привет! Тёма тебе передаст ткань. Короче, в ресторане арка голая, а их декоратор за драпировку просит двенадцать тысяч, это вообще грабёж. Ты в субботу к десяти подъедь, повесь красиво, ты же это умеешь как никто. Гости к трём, ты сто раз успеешь уйти, никто и не увидит. Целую, ты лучшая!»
Я прослушала его дважды. Не потому, что не поняла. Хотела убедиться, что услышала правильно.
«Никто и не увидит».
Обидеть меня она не хотела. Я это знала, и в этом было самое главное. Она просто разложила всё по местам. Мои деньги на этой свадьбе нужны. Мои руки у арки нужны. А меня самой там не нужно, и лучше, чтобы к трём часам меня там уже не было. Не гостья. Обслуга, которой не платят.
Я посмотрела на конверт с надписью «Гриша, аванс». Если в субботу кто-нибудь из Лёшиной родни спросит, кто дарил ведущего, Лариса ответит: «Наша семья». И это будет правдой — в той семье, где я своя ровно до трёх часов.
— Ну что она? — спросил Артём из коридора.
— Просит в субботу повесить арку. До гостей.
Он помолчал.
— Ну… тебе же нетрудно.
Я не ответила. Я стояла с шифоном в руках и думала уже не о Ларисе, а о себе. Всю эту неделю я поступала правильно: держала слово, не устраивала сцен. И именно это дало Ларисе уверенность, что можно попросить ещё. Я ей не мешала. Я подтверждала её порядок, каждым своим молчанием.
Ткань я сложила обратно в пакет и поставила в прихожей.
Ночью я ничего решать не стала: усталость — плохой закройщик. Утром, когда Артём ушёл на работу, я сварила кофе, села за швейный стол и обдумала всё заново, как обдумываю сложный заказ: что есть, что нужно получить и где можно ошибиться.
Есть Гриша, который держал дату под моё слово и отказал другим людям. Перед ним я в долгу. Есть Лариса, которой я ничего не должна, кроме того, что сама когда-то решила ей подарить. Подарок я решила сделать сестре мужа, на свадьбе которой буду сидеть за столом. Этого больше не было. Значит, не было и подарка.
Но отменять Гришу я не имела права и не хотела. Это ударило бы по нему, а не по Ларисе. Свадьбу без ведущего за два дня никто бы не спас, и это была бы уже не граница, а месть.
Я позвонила Грише в девять. Он готовил чей-то корпоратив: в трубке кто-то пробовал микрофон, раз-раз, раз-два.
— Гриша, у меня к тебе разговор по субботе. Неприятный, но короткий.
— Слушаю.
— Я больше не заказчица. Меня нет в списке гостей, так решила невеста, я это не оспариваю. Но дарить ведущего на свадьбу, куда меня не позвали, я не буду. Дату ты держал под моё слово, поэтому говорю сначала тебе и заранее. Если Лариса подтвердит, работай с ней, договорённость теперь её. Если откажется, скажи мне. Ты из-за меня в апреле отказал людям, это я тебе возмещу. Сама.
В трубке стало тихо, даже микрофон замолчал.
— Люда, — сказал он наконец, — завтра финалка. В шесть.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что она может не найти денег за день?
— Понимаю. Это её свадьба.
Он вздохнул. Не осуждающе, а как человек, которому подкинули лишней работы.
— Понял. Сейчас ей наберу. И, Люда… компенсировать ничего не надо. Откажется — закрою субботу чем-нибудь другим. Ты меня предупредила за два дня, а не в субботу утром. Это нормально.
Потом я написала Ларисе. Долго подбирала слова и в итоге оставила самые простые:
«Арку вешать не буду, в субботу я работаю. Ткань Артём тебе отвезёт. С ведущим я больше не заказчица. Гриша тебе позвонит, договаривайся с ним сама».
Галочки посинели через минуту. Ответа не было.
В четыре пришло сообщение от Гриши: «Невесте звонил. Говорит, она в салоне, все вопросы завтра на встрече. Завтра и спрошу».
Артём пришёл раньше обычного, в половине шестого, и разуваться не стал.
— Ты что Ларке написала?
— Ты же читал. Она тебе переслала.
— Она мне звонила. Ревёт. Говорит, ты из-за обиды подводишь её под монастырь за день до свадьбы.
— За два, — сказала я. — Я написала за два дня. И Грише позвонила, чтобы он не остался ни с чем.
— Люд. — Он сел на табуретку в прихожей, рядом с пакетом шифона. — Ну что тебе стоит? Ты же уже отложила, конверт лежит. Отдай эти деньги, и всё. Через год никто не вспомнит.
— Я вспомню.
— У неё сейчас нет. Она всё отдала за платье и фотографа, Лёшины родители только ресторан закрывают. Если она завтра не заплатит, Гриша не придёт. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы она заплатила за свою свадьбу сама. Или нашла, кто заплатит. Но не я.
— Почему?
Я взяла с полки конверт с карандашной надписью и положила ему на колени.
— Потому что это подарок, Тём. А подарки дарят гости. Я не гость. Она так решила, ты с ней согласился. Хорошо, я не спорю. Но тогда и всё, что положено гостю, не моё. А за то, что положено обслуге, мне не платят.
Он смотрел на конверт. Потом поднял на меня глаза.
— Я не соглашался.
— Ты пять дней молчал.
Он ничего не ответил. Положил конверт на тумбочку, встал, взял пакет с шифоном и долго держал его, будто не знал, куда деть. Потом поставил обратно.
— Завтра отвезу ей, — сказал он. — Ткань.
Вечером мы почти не разговаривали. Он смотрел телевизор, я дошивала чехлы на стулья для кафе. Конверт лежал на тумбочке в прихожей, и никто из нас его не трогал.
В пятницу я весь день работала. Утром съездила на Северную снять мерки: молодая пара, первая своя квартира, три окна и балконная дверь. Девушка всё спрашивала, правда ли, что льняные шторы выгорают, и я объясняла ей про подклад. Это было хорошо: два часа я думала только об окнах.
В шесть я сидела за машинкой. В шесть сорок зазвонил телефон. Лариса.
Я ответила, и меня сразу накрыло шумом: гул зала, звон посуды, чьи-то шаги. Лариса говорила не со мной, а мимо телефона, торопливо:
— Сейчас, сейчас, я ей звоню, это какое-то недоразумение…
И тогда я услышала Гришу. Он говорил спокойно, тем голосом, каким ведёт свадьбы, внятно, без нажима, так, чтобы было слышно в последнем ряду:
— Лариса, я вас не тороплю. Мне просто нужно понять, кто вносит аванс вместо Людмилы. Сегодня. Без этого я завтрашний день за собой не держу.
— Подождите, — сказал женский голос, постарше, незнакомый. — Какой Людмилы? Ларисочка, ты же говорила, что ведущего ваша семья дарит. Артём с женой.
— Да, это Люда, жена Тёмы, она и дарит, просто… Люд! — Лариса наконец заговорила в трубку, и голос у неё был сдавленный, будто она отвернулась к стене. — Люд, ну скажи ему, что ты привезёшь. Пожалуйста. Мне сейчас вообще не до этого, тут Лёшина мама, тут администратор…
— Лара, я не привезу.
— Люда!
— Я тебе вчера написала. Ты прочитала. Ведущий твой. Хочешь — плати, не хочешь — Гриша свободен.
— Ты мне свадьбу сорвать хочешь! За день!
— Я тебе ничего не срываю. Я на ней просто не буду. Ты так решила сама.
Она дышала в трубку. Я слышала, как рядом мать жениха снова спросила: «Так она гостья или нет?» Видимо, Лариса прикрыла микрофон ладонью, потому что дальше было только глухое шуршание.
Потом связь оборвалась.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Руки не дрожали, и это меня удивило. Я думала, будет хуже. Посидела минуту, потом заправила нитку и дошила шов, начатый до звонка.
Через двадцать минут зазвонил телефон у Артёма. Он ушёл с ним на балкон, говорил недолго. Вернулся, оделся и взял пакет с шифоном.
— Я в ресторан, — сказал он.
Я не спросила зачем. Он не объяснил.
Вернулся он в одиннадцатом часу. Сел на кухне, не включая верхний свет. Я налила ему чаю.
— Я заплатил, — сказал он. — Тридцать. Со своей карты.
Я кивнула. Это были его деньги, те, что он откладывал с премии Ларисе в конверт. Мы с самого начала так договорились: от меня ведущий, от него конверт, от брата. Его сестра, его премия. Отговаривать я бы не стала, даже если бы он спросил.
— Значит, конверта у неё завтра не будет, — сказала я.
— Не будет. — Он покрутил кружку. — Гриша при всех оформил договорённость на Ларку. И остаток после свадьбы тоже на ней. Лёшина мать сидела и смотрела, а потом спросила, из каких денег Лара собирается этот остаток платить. При администраторе.
Я молчала.
— А потом она поймала меня в коридоре, у гардероба, — сказал Артём. — Спросила, правда ли, что ты сама не захотела идти. Ларка ей так сказала. Что ты не любишь гулянки.
— И что ты ответил?
Он поднял глаза. Мне показалось, что ему стыдно, но не передо мной, а перед собой — тем, который пять дней назад промолчал.
— Сказал, что нет. Что тебя вычеркнули. Что это решила Лара, а я промолчал.
Я не стала говорить ему, что он поступил правильно. Он и сам это знал.
— Арку Лёша с официантом вешали, — добавил он, помолчав. — На твоих булавках. Криво.
Я не засмеялась, хотя было смешно. Пошла в прихожую, взяла с тумбочки конверт, вернулась на кухню, вытащила из стакана карандаш и зачеркнула надпись «Гриша, аванс». Двумя линиями, как вычёркивают в списке.
Деньги я положила обратно в ящик швейного стола, к остальным. На заказы.
В субботу Артём уехал в ЗАГС к одиннадцати. Галстук он завязал сам, хотя обычно просит меня, а я не предложила. Мы оба понимали, что так честнее.
Весь день я кроила для Северной. Раскладывала полотна на полу в большой комнате, отмеряла, размечала мелом. К вечеру три окна были раскроены, а на балконную дверь не хватило метра, пришлось дозаказывать. Обычный рабочий день. Я нарочно сделала его обычным.
Артём вернулся за полночь. Рассказал, что Гриша вёл хорошо, что тётя из Шуи плакала на первом танце, что справа от него за столом сидела та самая Вика с мужем. Про Ларису сказал только, что весь вечер она к нему почти не подходила.
— Лёшина мать тебе привет передавала, — сказал он уже из ванной.
Я не знала, что делать с этим приветом, и просто его запомнила.
Через неделю Гриша прислал ко мне пару, которая сняла зал в старом купеческом особняке и хотела драпировки на окна и задник для фотозоны. «Сказал им, что лучше тебя никто не сделает», — написал он. О той субботе ни слова. Я была ему за это благодарна.
Лариса не звонила почти месяц. В начале ноября пришло сообщение, без смайликов, но на «ты», как раньше:
«Люд, привет. Мы с Лёшей сняли квартиру, окна огромные, в пол. Сошьёшь шторы? Сколько это будет стоить?»
Я перечитала его дважды. Не было ни «по-родственному», ни «ты же умеешь». Был вопрос о цене. Это было новое.
Ответила я так, как отвечаю всем:
«Привет. Выезд на замер — пятьсот рублей, потом вычитается из заказа. Пошив — от тысячи за погонный метр, ткань по прайсу или ваша. Ближайшее время для замера — вторник после шести».
Через час пришло: «Вторник подходит».
Во вторник после шести я поехала к ним с сантиметровой лентой и папкой образцов. Лариса открыла дверь в старой футболке, с собранными в узел волосами, и на секунду растерялась, будто ждала, что я обниму её прямо на пороге. Я не обняла. Поздоровалась, сняла обувь и прошла к окнам.
— Высота два девяносто, — сказала я, отмеряя. — Карниз будете менять или оставляете?
— Оставляем, — ответила она. И после паузы: — Люд, ты чай будешь?
— Буду, — сказала я. — Когда закончу.
— Отпуск отменяется, Марина! Мама переезжает к нам — и ты теперь её сиделка! — бросил муж, даже не глядя в мои глаза.