Зуб заныл в четверг, прямо на планёрке.
Сначала тупо, будто кто-то слегка надавил пальцем на щёку изнутри. Потом, когда заведующая дошла до графика отпусков, в зубе стрельнуло так, что Полина уронила ручку. Ручка покатилась под стол. Полина полезла её доставать, и в наклоне боль отдала в висок и в ухо.
— Ты чего? — шёпотом спросила Людмила Сергеевна, соседка по регистратуре.
— Зуб, — ответила Полина.
После планёрки Людмила Сергеевна достала из сумки блистер обезболивающего и выдавила ей две таблетки.
— Пей. И к врачу иди, слышишь? Зубы — это не шутки. У меня свояк с флюс0м тянул, так потом неделю в челюстно-лицевой лежал.
— Схожу, — сказала Полина.
К врачу она уже ходила. Восемь месяцев назад, в марте. Доктор посмотрел, постучал по зубам зеркальцем и написал на бумажке план: канал на верхнем шестом, коронка, две пломбы внизу. Восемьдесят пять тысяч, если всё сразу. Можно по частям, но начинать надо с шестого, и тянуть нельзя.
Бумажка до сих пор лежала у неё в сумке, в кармашке для телефона. Полина иногда натыкалась на неё пальцами, когда искала ключи.
— Дима, — сказала она вечером, когда муж пришёл с работы и сел ужинать. — Мне зуб надо лечить. Сегодня на работе так прихватило, что я чуть в обморок не упала.
Дмитрий жевал котлету и смотрел в телефон.
— Угу. Сколько?
— Восемьдесят пять, если всё сразу. Но можно начать с шестого. Там тысяч тридцать.
Он оторвался от телефона и поморщился, как будто это у него заболел зуб.
— Полина, ну потерпи ещё пару месяцев. У мамы на даче трубы лопнули, надо менять, пока не зима. И Серёге обещал с платежом помочь, у него кредит просрочен. Давай после Нового года, а?
«Пару месяцев» Полина слышала с марта. В мае надо было маме на новый телевизор, старый у неё сгорел. В июле Дмитрий дал двоюродному брату Серёге сорок тысяч «до осени», и до осени Серёга их не вернул, а теперь, выходит, опять просит. В сентябре маме понадобился зимний пуховик.
— Хорошо, — сказала Полина.
Она сказала это автоматически, так же, как говорила последние семь лет. «Хорошо, Дима». «Ладно, подожду». «Потом так потом».
Дмитрий кивнул, не поднимая глаз от телефона, и доел котлету. Он даже не заметил, как она это сказала. Он знал, что она скажет «хорошо». Знал так же твёрдо, как то, что утром взойдёт солнце.
Ночью Полина долго лежала без сна, держась ладонью за щёку. Думала она не столько о зубе, сколько об этом «хорошо».
Квартира была её.
В панельном доме на Строителей она купила в ипотеку в двадцать три года, когда только устроилась в клинику. Платила сама, двадцать четыре тысячи в месяц, до сих пор. Выплачивать оставалось ещё шесть лет.
С Дмитрием они поженились, когда ей было двадцать пять. Он переехал к ней: своего жилья у него не было, жил с матерью. Работал он мастером в автосервисе, получал неплохо, больше Полины.
Как-то сразу, без всяких договорённостей, сложилось так, что её деньги стали «общими». Ипотека, коммуналка, продукты, бытовая химия, всё для дома — это было с Полининой карты. А Дмитриевы деньги были Дмитриевы. Он, конечно, иногда покупал продукты и оплачивал интернет. Но основная часть его зарплаты уходила куда-то ещё.
Куда именно, Полина со временем узнала.
Маме, Зое Дмитриевне, он давал каждый месяц. Не «когда нужно», а каждый месяц: пятнадцать, двадцать тысяч, иногда больше. Оплачивал ей кабельное телевидение, связь, новый холодильник в прошлом году. Трубы на даче. Телевизор. Пуховик. Двоюродному брату Серёге давал «до осени» и «до зимы». Тёте Гале, маминой сестре, на юбилей подарил кофемашину за двадцать пять тысяч.
На родных Дмитрия деньги находились всегда. На Полину — «после Нового года».
Полина за эти годы отложила очень много всего. Курсы по бухгалтерии, которые хотела пройти, чтобы уйти из регистратуры на нормальную должность. Новые очки: старые давно не подходили, и к вечеру у неё начинала болеть голова. Отпуск на море, где она не была ни разу в жизни. Теперь вот зуб.
Воскресные обеды были традицией. Зоя Дмитриевна считала, что семья должна собираться за одним столом. Собирались всегда у Дмитрия и Полины: у свекрови в однушке было тесно, а у Полины кухня побольше и стол раскладной.
Продукты покупала Полина. Готовила Полина. Накрывала, подавала, убирала после всех тоже Полина. Зоя Дмитриевна приходила к двум, в нарядной блузке, садилась во главе стола и распоряжалась.
— Полина, салфетки подай. Полина, хлеба ещё нарежь. Полина, чайник поставь, Галя хочет чаю.
Родня приходила разная. Чаще всех тётя Галя, сестра свекрови, со своим мужем Валерой. Иногда племянница Кристина с мужем и маленьким сыном. Иногда троюродные из Подольска. Человек по восемь-десять.
Однажды, прошлой зимой, Полина несла из кухни горячее, утку с яблоками, и услышала из комнаты голос свекрови:
— Мой Димочка у меня золото. Всю семью кормит. И меня, и Полину, и вас всех вот. Всё в дом, всё для семьи.
— Повезло тебе, Полинка, — сказала тётя Галя, когда Полина поставила утку на стол. — С таким мужем как за каменной стеной.
Полина посмотрела на Дмитрия. Он сидел рядом с матерью, улыбался. Он прекрасно знал, на чью карту куплена эта утка. И яблоки, и вино, и сёмга, и три салата. Он знал, что его зарплата уходит маме, Серёге и на кофемашину тёте Гале. Знал и промолчал. Ни «мама, ты что», ни «вообще-то это Полина». Ничего.
Полина тогда тоже промолчала. Поставила утку и пошла на кухню за соусом.
В пятницу вечером, на следующий день после зуба, Зоя Дмитриевна позвонила сыну. Дмитрий включил громкую связь, он всегда так делал, когда жарил яичницу.
— Димочка, в воскресенье придут все. Галя с Валерой, Кристина с Антоном и малым, и ещё, может, Люда из Подольска, я её позвала. Так что Полина пусть готовится.
— Хорошо, мама.
— Дай ей трубку.
Дмитрий протянул телефон Полине. Та вытерла руки о полотенце и взяла.
— Полина, слушай внимательно, — сказала свекровь деловым тоном. — Значит, так. Икру возьмёшь, красную, и чёрную тоже баночку, маленькую, для Гали, она любит. Сёмгу, слабосолёную, хорошую, не ту, что в прошлый раз, та жёсткая была. Нарезку мясную, дорогую, не из «Пятёрочки». Сыр с плесенью, Кристина его обожает. Горячее — мясо по-французски, но из вырезки, не из шеи. Торт закажи в кондитерской. И вино. Купишь икру, сёмгу и всё самое дорогое! Родню надо встретить достойно!
Полина слушала и держала телефон так, что побелели пальцы. В голове она уже посчитала. Выходило тысяч пятнадцать. Может, восемнадцать. Половина того, что стоит её шестой зуб.
Она посмотрела на Дмитрия.
Может, хоть сейчас. Может, он возьмёт трубку и скажет: «Мама, Полине самой зуб не на что лечить. Давай в этот раз попроще. Или скинемся все». Или хотя бы: «Мама, ну хватит, я сам куплю».
Дмитрий перевернул яичницу на сковородке и спросил, не оборачиваясь:
— Успеешь всё к двум?
Полина долго смотрела ему в спину. Он соскребал яичницу со сковородки на тарелку и ждал ответа, как ждут от мультиварки сигнала, что всё готово.
— Успею, — сказала она.
— Вот и умница, — донеслось из телефона. — Целую, Димочка.
Свекровь отключилась.
Субботу Полина провела странно.
Дмитрий с утра уехал на работу: в автосервисе был аврал, все меняли резину на зимнюю. Полина осталась дома одна. Она сделала себе чай, выпила таблетку от зуба и села у окна.
В магазин она не пошла.
Сначала она собиралась. Даже достала из шкафа большую сумку-тележку, с которой обычно ходила закупаться к воскресным обедам. Надела куртку. Постояла в прихожей с тележкой в руке.
Потом сняла куртку и повесила обратно.
Нет, это была не месть. Она не сидела и не придумывала, как бы проучить свекровь, как унизить её перед роднёй. Она просто вдруг очень ясно поняла, что не может. Физически не может пойти в магазин, взять с полки баночку чёрной икры для тёти Гали, приложить к терминалу свою карту и отдать восемнадцать тысяч, когда у неё неделю болит зуб, а муж сказал «потерпи до Нового года».
Семь лет она ходила с этой тележкой. Семь лет накрывала столы на восемь человек. Семь лет слушала, как свекровь рассказывает гостям, что всех кормит Димочка. И семь лет молчала, потому что не хотела скандалов и потому что так было проще.
В субботу молчать дальше и ходить с тележкой у неё просто не получилось. Как будто закончилось то, на чём она всё это время держалась.
Вечером Дмитрий вернулся с работы уставший и сразу завалился на диван.
— Ты всё купила? — спросил он сонно.
— Всё, что нужно, — ответила Полина.
Он кивнул и уснул перед телевизором.
В воскресенье в половине второго стол был накрыт.
Полина застелила его белой скатертью, той, что для праздников. Расставила тарелки, девять штук. Разложила вилки и ножи. Поставила бокалы для вина и чашки для чая. В центре стола стоял заварочный чайник со свежим чаем и сахарница.
На деревянной доске, аккуратно, веером, лежала нарезанная буханка хлеба. Обычного, белого, за пятьдесят два рубля.
Больше на столе ничего не было.
Дмитрий вышел из ванной, вытирая голову полотенцем, увидел стол и остановился.
— Это что?
— Стол, — сказала Полина. — Накрыт к двум. Ты же спрашивал, успею ли я.
— Где всё? Где сёмга? Где мясо?
Ответить Полина не успела: в дверь позвонили.
Первыми пришли тётя Галя с Валерой. Потом Кристина с мужем Антоном и сыном в комбинезоне, потом Зоя Дмитриевна, в нарядной бордовой блузке и с новой брошью. Люда из Подольска не приехала: у неё разболелась спина.
Гости снимали обувь в прихожей, переговаривались, Кристина раздевала сына. Потом все прошли в комнату и остановились у стола.
Несколько секунд никто не говорил ни слова.
Тётя Галя растерянно посмотрела на сестру. Валера кашлянул. Кристина переглянулась с мужем и прикусила губу, то ли от смеха, то ли от неловкости. Малыш потянулся к хлебу, и Антон машинально дал ему кусок.
Зоя Дмитриевна стояла у двери. Лицо у неё медленно наливалось белым, как молоко в кастрюле, прежде чем закипит.
— Это… что такое? — спросила она очень тихо.
— Хлеб, — ответила Полина. — Чай свежий, я заварила. Садитесь.
— Полина!
— Я вас слушаю, Зоя Дмитриевна.
Валера попытался спасти положение:
— Ну, это… пост, что ли, какой? Хе. Ну, чаю-то можно…
Тётя Галя дёрнула его за рукав, и он замолчал.
Дмитрий схватил Полину за локоть и почти силой вытащил на кухню. Дверь за собой прикрыл.
— Ты что творишь?! — прошипел он. — Ты меня позоришь! Беги в магазин, быстро! Нет, закажи доставку, сейчас же, мама с ума сойдёт! Там же тётя Галя!
— Нет, — сказала Полина.
— Что «нет»?
— Я не пойду в магазин. И доставку не закажу.
— Ты с ума сошла? Там люди пришли!
— Я знаю, что люди пришли, Дима. Я их семь лет кормлю. Хватит.
Она вышла из кухни, вернулась в комнату и встала у края стола. Гости так и стояли вокруг, никто не сел.
— Извините, пожалуйста, — сказала Полина. Голос у неё почти не дрожал, и она сама этому удивилась. — Я не хочу никого обидеть, вы ни в чём не виноваты. Но я должна это сказать один раз. Все эти семь лет продукты на воскресные обеды покупала я. На свою зарплату. Икру, сёмгу, утку, всё, что вы здесь ели. Дима свои деньги отдаёт маме, Серёже, вам на подарки. А мне на этой неделе сказали потерпеть с зубом до Нового года, потому что трубы на даче. Так что я больше не буду оплачивать такие застолья. Если Зоя Дмитриевна хочет встречать родню достойно, пусть покупает икру сама. Хлеб и чай за мой счёт, пожалуйста.
Тётя Галя открыла рот, потом закрыла. Посмотрела на сестру. Посмотрела на Дмитрия, который стоял в дверях кухни красный как рак.
— Зоя, — сказала она медленно. — Ты же говорила, Дима всех кормит…
— Галя, не слушай её! — Свекровь нашла голос. — Она врёт! Она… она просто жадная, всегда была жадная, я Диме говорила…
— Мама, — сказал Дмитрий. Но больше ничего не сказал.
Тётя Галя долго смотрела на него. Потом сказала мужу:
— Валер, пойдём. Мы, пожалуй, пойдём. Зоя, созвонимся.
Кристина уже снова надевала на сына комбинезон. Антон стоял с курткой в руках и не смотрел ни на кого. Через пять минут в прихожей было пусто. Хлопнула дверь, внизу загудел лифт.
В квартире остались трое: Полина, Дмитрий и Зоя Дмитриевна.
Свекровь развернулась к невестке, и её прорвало. Кричала она так, что соседи наверняка слышали через стену.
— Опозорила! Перед сестрой! Перед Кристиной! Я теперь Гале в глаза смотреть не смогу! Жадная тварь! Сёмги ей жалко! Семь лет жила на всём готовом у моего сына…
— У вашего сына? — переспросила Полина. — Это моя квартира, Зоя Дмитриевна. Я за неё плачу ипотеку. Двадцать четыре тысячи в месяц. Ваш сын живёт в ней семь лет и ни разу за неё не заплатил.
— Извинись! Сейчас же извинись! Позвони Гале и извинись!
— Не буду.
— Дима! — Свекровь повернулась к сыну. — Ты это слышишь?
Дмитрий подошёл. Встал рядом с матерью, плечом к плечу, и Полине вдруг показалось, что они похожи как две капли воды: тот же подбородок, та же складка у губ.
— Полина, — сказал он. — Ты меня унизила. Специально. Перед всей роднёй. Ты понимаешь, как я теперь выгляжу? Что про меня теперь тётя Галя думает? Что я жену заставляю на всё платить? Ты меня опозорила, ты это понимаешь?
Полина смотрела на него и слушала.
«Ты меня унизила». «Как я теперь выгляжу». «Что про меня думают».
Про неё он не сказал ни слова. Ни про зуб. Ни про семь лет с тележкой. Ни про то, что она с марта ходит с бумажкой от врача в сумке. Ни про то, что его мать при ней рассказывала родне, будто всех кормит Димочка, а он улыбался и молчал.
Все эти годы ему было удобно. Полина платила, он раздавал, мама хвалила. А сейчас впервые этот порядок коснулся лично его: стыдно стало перед тётей Галей. Только это его и задело. Её он по-прежнему не видел. Он видел себя, свой позор и своё неудобство.
— Я поняла, — сказала Полина.
— Что ты поняла? — не понял Дмитрий.
Она не ответила. Прошла в комнату, открыла шкаф, достала с верхней полки большую спортивную сумку, с которой Дмитрий ездил на рыбалку, и начала складывать в неё самое необходимое. Рубашки, джинсы, свитера. Бритву из ванной. Зарядку от телефона. Документы из ящика стола.
Дмитрий стоял в дверях и смотрел на неё.
— Ты что делаешь?
— Собираю твои вещи.
— Зачем?
— Затем, что ты сейчас уйдёшь. С мамой.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я впервые за семь лет в своём уме.
Она застегнула сумку, вынесла её в прихожую и поставила у двери. Потом вернулась и собрала вторую, поменьше, с зимними вещами. Вынесла и её. Сняла с вешалки его куртку и протянула ему.
— Уходи, Дима. Из моего дома. Вместе со своей мамой. И ключи оставь на тумбочке.
— Ты пожалеешь, — сказала Зоя Дмитриевна, надевая пальто. Руки у неё тряслись, и она не могла попасть в рукав. — Ты ещё приползёшь.
— Может быть, — сказала Полина. — Проверим.
Дмитрий стоял с курткой в руках и смотрел на неё так, как будто видел в первый раз. Потом надел куртку, взял обе сумки, положил связку ключей на тумбочку в прихожей и вышел следом за матерью. Дверь за ним закрылась.
На следующий день Полина вызвала мастера и поменяла личинку замка.
Полина прислонилась к двери спиной. Постояла так минуту. Потом прошла в комнату, села за накрытый стол, налила себе чаю из заварочного чайника и взяла кусок хлеба.
Хлеб был свежий, ещё мягкий. Она съела его весь, до корки, и почему-то расплакалась. Не от горя, а от чего-то другого, чему пока не могла подобрать названия.
На следующей неделе после ухода Дмитрия Полина позвонила в клинику и записалась на лечение шестого зуба.
Через три дня она сказала Дмитрию, что подаёт на развод.
Дмитрий звонил ей почти каждый день. Сначала требовал, потом уговаривал.
— Полина, ну хватит уже. Ты из-за одного неудачного обеда семью разрушаешь. Ну погорячились все, ну мама наговорила. Давай я вернусь, и всё будет как раньше.
— Как раньше не будет, Дима.
— Да почему? Из-за какой-то сёмги?
— Не из-за сёмги.
— А из-за чего тогда?
Полина стояла у окна в своей квартире, с телефоном у уха. Смотрела на двор, где соседский мальчишка лепил снеговика из первого мокрого снега.
— Ты правда не понимаешь? — спросила она.
— Нет. Честно, не понимаю.
— Вот поэтому, — сказала она и положила трубку.
Причиной развода, она это знала, был не пустой стол. Пустой стол был последним днём, а не причиной. Их семья кончилась гораздо раньше. Может быть, в тот вечер, когда тётя Галя сказала «с таким мужем как за каменной стеной», а Дмитрий улыбался и накладывал себе утку. Может быть, в тот день, когда он в первый раз сказал «потерпи ещё пару месяцев», а она ответила «хорошо». Может быть, вообще в первый год брака, когда как-то само собой сложилось, что её деньги общие, а его — его.
Она просто долго этого не замечала. Или не хотела замечать.
Развод оформили в январе, через ЗАГС. Спора об имуществе у них не возникло. Дмитрий на квартиру требований не заявлял.
В феврале Полина закончила лечение — поставила коронку на шестой зуб и сделала две пломбы внизу. Пришла первая зарплата после развода. Полина открыла банковское приложение и посмотрела на цифру. Шестьдесят две тысячи. Ипотека двадцать четыре, коммуналка шесть, продукты на одну, проезд.
Оставалось больше, чем за все семь лет вместе.
Она достала из кармашка сумки бумажку, сложенную вчетверо, истёртую на сгибах, и развернула. «Верхний шестой: канал + коронка. Нижние: две пломбы. Итого: 85 000». Номер телефона клиники внизу, почерком доктора.
Из клиники она вышла в начале шестого. Губа была как чужая, толстая и непослушная, язык всё время натыкался на новую пломбу в верхнем шестом. Шёл мелкий снег. Полина шла к остановке медленно, никуда не торопясь.
Ей вдруг вспомнилась та воскресная буханка, нарезанная веером на деревянной доске. Как Зоя Дмитриевна стояла в дверях, белея лицом, как Валера кашлянул, а тётя Галя дёрнула его за рукав. Как Дмитрий прошипел на кухне: «Беги в магазин». И как она сказала: «Нет».
Одно маленькое слово, из трёх букв.
Она семь лет его не говорила. Думала, что если скажет, мир рухнет. Мир не рухнул. Ушли муж и свекровь, опустел раскладной стол по воскресеньям, а зуб наконец вылечили.
Полина подошла к остановке, подняла воротник и, пока ждала автобус, трогала языком новую пломбу, привыкая к ней.
— Вот это хоромы вы отгрохали! А моя комната где? — спросила свекровь. Пришлось поставить её на место, и отправить обратно в свою квартиру.