Электричку Аня ждать не стала – поехала на своей машине. К девяти утра уже сворачивала с трассы на разбитую дачную дорогу под Тверью. На заднем сиденье подпрыгивали два ящика рассады, укрытые газетой, и большой термос с кофе для Павла.
Муж уехал сюда еще в четверг – сказал, что крыша над верандой потекла и надо успеть залатать до дождей.
Договаривались, что Аня подтянется к вечеру субботы, но она соскучилась и решила приехать пораньше. Застать его за работой и напоить горячим кофе, как в первые годы, когда они вдвоем перекладывали тут полы и красили наличники.
Тетя Вера, соседка, помахала Ане рукой и крикнула вслед:
– Варенье-то у вас нынче для гостей варят?
Аня ей кивнула и поехала дальше.
***
Калитка была открыта. Во дворе на плитке пристроился таз с клубникой – в медном тазу булькало варенье. Галина Тимофеевна, свекровь, в фартуке и косынке, снимала пенку и раскладывала ее по блюдцам.
Увидев невестку, повела бровью.
– А ты чего в такую рань? – недовольно буркнула она. – Павла нет, по делам уехал.
– По каким делам? – Аня опустила ящики с рассадой на скамейку. – Он же крышу чинить приехал.
– Мало ли у мужика дел, – свекровь снова сунула ложку в таз. – Мужчине простор нужен, понимаешь ты это или нет? Природа мужская такая. А твое дело какое? Сиди, улыбайся и помалкивай.
Аня хотела ответить, но промолчала.
За двадцать лет она слышала это «а твое какое дело» миллион, наверное, раз. Свекровь произносила эту фразу всегда одинаковым тоном. Аня прошла в дом, чтобы разложить рассаду по подоконникам и остановилась на пороге комнаты.
Мебель стояла не там. Ее кровать, еще родительская, была застелена чужим бельем.
На тумбочке лежала незнакомая косметичка и яркая заколка. В шкафу, где Аня держала летние вещи, теснились платья. Чужие. Вещи не походили на привезенные на один день, кто-то обживал этот дом не впервые.
– Галина Тимофеевна, – позвала Аня, вернувшись во двор. – Кто у нас в доме живет?
– Живет кто надо, – отрезала свекровь и распрямилась, уперев кулаки в бока. – Слушай сюда, милая. Ты, я гляжу, забываешь, где находишься. Это наш дом. Семейное гнездо Козловых. Пока я жива, порядок в доме устанавливаю я. Ясно?
Аня слушала и удивлялась.
– Красиво рассказываете, – сказала Аня негромко. – Только землю в восемьдесят четвертом дали моему отцу, Сергею Ильичу. И дом ставил он. У меня есть фотографии, где я тут в песочнице под старой яблоней. А ваш Григорий Степанович, царствие небесное, приезжал к нам на шашлыки в гости, и вы вместе с ним. Три года назад, когда мама ушла, я оформила наследство. Выписка из реестра на меня, на Анну Сергеевну. Ни Павел, ни тем более вы к этому участку никакого отношения не имеете.
На секунду свекровь растерялась. Про то, что участок записан на невестку, Галина Тимофеевна знала не хуже самой Ани.
Естественно, в суд она идти не собиралась. Расчет у нее был куда проще: изводить и давить, пока Аня не сдастся и сама не съедет. Ну, или пока не отпишет дачу ей, свекрови.
Смутить Галину Тимофеевну было практически невозможно – она быстро нашлась.
– Бумажки, – махнула она рукой. – Ими, разве что, подтереться только можно. Дом на мужике держится, дорогая. Без Павла ты тут за один сезон все запустишь, лебеда по пояс вымахает. Поживешь одна, помаешься да и прибежишь к нам. Еще сама упрашивать станешь, чтобы мы халупку эту забрали!
– Посмотрим, – сказала Аня.
Свекровь между тем то и дело уходила за калитку с телефоном и задирала руку к небу, ловя связь.
Возвращалась всякий раз мрачнее тучи. Аня вспомнила, как в мае они с Павлом сажали тут смородину и собирались обновить забор со стороны дороги. Тогда все у них было общее.
А теперь вроде как выходило, что они порознь.
Она вернулась в дом, села на край кровати и выдвинула ящик тумбочки, где с апреля лежал конверт с деньгами на новый насос. Конверт был пуст. Аня отложила его в сторону и попыталась дозвониться мужу, но гудки обрывались.
Пустой конверт из тумбочки и слова тети Веры про варенье складывались в очень нехорошую картину.
***
Ближе к полудню за забором зашуршали шины. Аня вышла на крыльцо.
Во двор, объезжая лужу, вкатился их серый универсал. Из-за руля выбрался муж. А с пассажирской стороны выпорхнула женщина лет тридцати пяти в коротком сарафане. В одной руке у нее была бутылка вина, в другой – пакет из магазина.
Женщина оглядела двор хозяйским взглядом и крикнула в сторону дома:
– Галина Тимофеевна, мы приехали! Шашлык жарить будем?
Павел поднял глаза на крыльцо и увидел жену. Сдулся он мгновенно.
– Ань? Ты же к вечеру собиралась…
– Собиралась, – сказала она. – Кофе тебе везла. А ты крышу, значит, чинишь…
Женщина переводила взгляд с Ани на Павла и, кажется, начинала что-то понимать. Галина Тимофеевна выскочила из-за дома и встала между сыном и невесткой, загораживая его собой.
– Так, спокойно все, – зачастила свекровь. – Инночка, ты иди пока в дом, чайник поставь. Паша, а ты помолчи. Аня, а ты не устраивай представление, приличные люди отдохнуть приехали!
– Инночка, значит, – Аня смотрела прямо на мужа. – Она на моей кровати спит. Ее платья в моем шкафу. Ты сюда, Паша, любовниц водишь, значит?
Павел молчал, глядя под ноги. Инна поставила вино на капот и попятилась к машине.
– Галина Тимофеевна, – сказала она обиженно. – Вы же мне говорили, что у него с женой давно все кончено. Что примете меня как родную. Паша и дачу обещал на меня переписать, говорил, скоро тут хозяйкой буду…
– Помолчи! – рявкнула на нее Галина Тимофеевна, но было поздно.
Аня спустилась с крыльца.
– Хозяйкой, значит, – повторила Аня медленно и глянула на Инну. – Он тебе наврал, милая. Дача не его и никогда его не была, переписать он ее не может при всем своем желании. Это моя дача. Это раз.
Потом она обернулась к свекрови:
– А вы, Галина Тимофеевна, все это прекрасно знали. Не только про сыночкины похождения, а и про то, что дача моя. Вы ее сюда сами возили и стелили ей на моей кровати. А клубнику мою куда дели? На вареньице новой невестке пустили?
– Клубника общая, – буркнула свекровь, но уже тише.
– А сорок тысяч из тумбочки? Я их на насос отложила еще в апреле. Их там нет.
Галина Тимофеевна отвела взгляд в сторону забора.
– На хозяйство пошли, – процедила свекровь. – На стол, на прием.
– На прием любовницы моего мужа. За мои деньги ее угощали, – закончила Аня.
Павел вдруг поднял голову.
– Мам, – выговорил он глухо. – Ты же сама… Ты мне все уши прожужжала. Жена, мол, постарела, посвежее надо! Я тебя слушал, дурак.
– Я тебя, между прочим, родила и вырастила! – взвилась Галина Тимофеевна. – Я тебе только добра желаю!
– Хорошее добро, – Павел махнул рукой. – Я тебя всю жизнь слушал. Куда идти работать, на ком жениться. Вот и дослушался.
Инна у машины хмыкнула и достала телефон, всем видом показывая, что чужие семейные дела ее не касаются.
Галина Тимофеевна заметалась.
– Ах вот вы как оба, – она надвинулась на Аню, тыча пальцем в воздух. – Ну и живи со своими бумажками. Я эту дачу двадцать лет обхаживаю, я тут каждый куст моей рукой полит. Я тебя отсюда выживу, слышишь? Соседям расскажу, какая ты жена, что мужика удержать не сумела. Ноги моей тут больше не будет, но и тебе спокойной жизни не дам!
– Ключ, – сказала Аня и протянула ладонь.
– Чего?
– Ключ от дома. Тот, что вам Павел сделал. Отдайте.
Свекровь прижала кулак с ключом к груди.
– И не подумаю. Это мой дом.
– Это дом моих родителей, а теперь мой. У вас в руках чужой ключ. Или вы отдаете его сейчас, или я звоню участковому, и вы объясняете ему, откуда ключ и куда делись мои сорок тысяч. Выбирайте.
Галина Тимофеевна стояла, тяжело дыша. Потом достала ключ и швырнула его на землю.
– Подавись.
Аня наклонилась и подняла ключ.
– А теперь собирайте вещи, все трое. Инна, ваши платья я вынесу в пакете на крыльцо, заберете. Павел, ты тоже поезжай. Позвоню потом, обсудим спокойно наш развод.
– Ань, давай я останусь? Поговорим, – засуетился Павел.
– Не нужно. Сегодня я побуду одна. Если честно, я тебя видеть не хочу!
Аня вынесла из дома пакет с чужими платьями и косметичкой и поставила его на крыльцо. Потом встала у калитки и смотрела, как они грузятся. Инна, проходя мимо, молча подхватила пакет и села вперед, обиженно поджав губы.
Галина Тимофеевна, растерявшая весь командный запал, топталась у машины. Пришлось лезть назад.
Универсал сдал назад, выехал за калитку и пропал за поворотом. Аня постояла еще немного, потом закрыла калитку на щеколду.
К вечеру она позвала соседа. Семен Петрович пришел с ящиком инструментов, покряхтел над дверью, сменил старую личинку на новую. Заодно и на калитку повесил крепкий замок. Два блестящих ключа он отдал хозяйке.
– Прежние можно выбросить, – сказал он с явным удовольствием. – Никто сюда, кроме вас, не войдет. На совесть сделал, как себе!
В благодарность Аня предложила соседу чаю, но тот отказался. Денег с нее тоже не взял. Даже замки Ане достались бесплатно – Семен Петрович свои принес.
Попрощавшись, мужчина ушел.
Оставшись одна, Аня взяла в руки термос, который утром везла мужу, и пальцы вдруг дрогнули. Она налила себе кофе и вышла на крыльцо. Солнце садилось за яблони, варенье в брошенном тазу остыло и подернулось пенкой.
Она сидела на крыльце отцовского дома, своего дома, и впервые за долгие годы ей не надо было ни улыбаться, ни помалкивать. Телефон в кармане молчал. Завтра из города она сама наберет Павла, и разговор выйдет короткий. Завтра она поставит точку.
Аня вдруг поймала себя на мысли, что на разлучницу она совсем не обижается – ей ее жаль.
Подобрали, привезли сюда, как вещь не нужную, еще и наобещали с три короба. Сказали, что получит она все разом: и мужа чужого, и дом. А вышло вон оно как…
— Мы уже перевезли мебель. Не выгоните же нас теперь? — улыбнулась родня мужа