– Я Олесю позвала, не делай такое лицо, – шепнула свекровь, пока бывшая жена моего мужа стягивала в нашей прихожей замшевые сапоги.
Я так и застыла со стопкой тарелок в руках. Девятилетний Тима уже пронёсся мимо меня в комнату к отцу, а Олеся выпрямилась, поправила волосы перед нашим новым зеркалом и улыбнулась так, будто это я пришла к ней в гости.
– Инна, привет. Поздравляю с новосельем. Тапочки есть?
Тапочки были. Гостевые, целая коробка у двери, купленная позавчера для Кирилловых друзей и девочек из моей кондитерской. Олеся выбрала серые, с помпоном, и прошла на кухню так уверенно, словно знала, где у нас висят полотенца.
Поставила тарелки на тумбу и тронула свекровь за локоть.
– Лариса Геннадьевна, выйдем на минуту?
На лестничной площадке пахло свежей краской, соседи тоже въехали недавно. Я прикрыла дверь. Свекровь заговорила первой, не дожидаясь вопроса.
– Тимоша без матери не пошёл бы. Ему девять лет, он её слушается. Ты что, хочешь, чтобы внук на новоселье у отца не побывал?
– Тимошу мы звали сами. Кирилл собирался забрать его в двенадцать. Олесю не звал никто.
– Она вчера позвонила, сказала, что привезёт сама, чего Кириллу через весь город мотаться. Что мне было, отказать? – Лариса Геннадьевна развела руками. – Десять лет она была мне невесткой. А ты её на порог не пускаешь.
– Я не пускаю на порог никого, кого не звала в свой дом. Олеся тут ни при чём.
– Инночка, праздник же, не начинай. Дети должны видеть обоих родителей на семейных праздниках. Так все цивилизованные люди живут, это нормально.
Похлопала меня по руке и вернулась в квартиру первой. Я постояла ещё немного, разглядывая соседский коврик, и пошла следом. Разговор был не окончен, просто по лестнице уже поднимались Кирилловы друзья.
За стол Олесю посадили рядом с Кириллом. Не я посадила, а свекровь, пока я вынимала из духовки утку. Когда вошла с противнем, место слева от мужа было занято, и мне остался табурет у окна, между Тимой и моей четырнадцатилетней Варей.
Олеся вела себя безупречно, и это было хуже всего. Не грубила, почти не пила, хвалила салаты. Просто время от времени роняла фразы, которые слышал весь стол.
– Кирюш, ты же угловые диваны терпеть не можешь. Помнишь, как мы свой из Ярославля везли?
– Шторы тёмные, смело. Я бы светлые повесила, окна ведь на север.
– Тима, не бери папин телефон, папа этого не любит.
Кирилл отвечал коротко, подкладывал сыну картошку и смотрел в тарелку. Пару раз поймал мой взгляд и сразу отвёл глаза.
– Олеся, а откуда вы знаете, куда у нас окна? – спросила я через стол. – Вы здесь впервые.
– Лариса Геннадьевна фотографии показывала, – легко ответила она. – Ещё когда вы ремонт делали.
Свекровь в этот момент очень внимательно накладывала себе заливное.
Торт я пекла три вечера подряд. Медовик в три яруса, а наверху домик из сахарной мастики: крыльцо, окна с белыми рамами, даже наша рыжая кошка на ступеньке. Двенадцать лет работаю кондитером, таких тортов у нас в цеху заказывают на свадьбы по двадцать тысяч, а этот я делала для себя. Для нас.
Пока я варила кофе, свекровь вынесла медовик в комнату. Когда я вернулась с кофейником, Олеся уже держала нож. Крыша домика лежала на блюдце перед Тимой, стены были разрезаны пополам.
– Олесенька у нас всегда резала, у неё рука лёгкая, – объяснила гостям Лариса Геннадьевна.
– Олеся, положите нож, пожалуйста, – сказала я. – Торт режет хозяйка.
За столом замолчали. Олеся посмотрела на свекровь, потом на Кирилла и медленно положила нож на край блюда.
– Ой, прости. По привычке.
– Инн, ну что ты из-за торта, – вполголоса сказал муж.
– Не из-за торта.
Дорезала сама, разложила по тарелкам и села на свой табурет. Тима грыз сахарную крышу и был единственным за столом, кто по-настоящему радовался.
Вечером, когда ушли последние гости, Кирилл молча мыл посуду, а я вытирала.
– Ты мог сказать маме, что Олесю мы не звали.
– Мама утром написала, что Тиму привезут, я и обрадовался, что ехать не надо. Кто привезёт, не спросил. А когда увидел её в прихожей, что было делать? Выставить мать моего сына за дверь при ребёнке?
– Нет. Позвонить маме завтра и сказать, что гостей в наш дом зовём мы.
– Ин, мама просто хочет, чтобы Тима был с нами. Не придумывай лишнего.
Телефон на подоконнике коротко зажужжал. В семейном чате свекровь написала, что юбилей через месяц, в субботу, в кафе «Старая пристань» на набережной, и что торт, конечно, с меня. А через минуту внизу экрана появилась строчка: Лариса Геннадьевна добавила в группу нового участника. Олесю.
В воскресенье я поехала к свекрови сама. Без Кирилла, с лимонным тартом в коробке. Решила, что с глазу на глаз, без гостей и без Олеси, мы договоримся. Взрослые же люди.
Лариса Геннадьевна открыла в фартуке, в квартире пахло жареным луком. Тарт взяла, поставила чайник, усадила меня на кухне под календарём с котятами. На подоконнике у неё цвели фиалки, штук двадцать горшков, и пока мы говорили, она всё поворачивала их к свету, один за другим.
– Я не против Тимы, – начала я. – Пусть приходит когда угодно, хоть каждые выходные. Кирилл забирает, Кирилл отвозит. Олеся его мать, я это понимаю. Но в нашем доме она не гость. И в семейном чате ей не место.
– Ты думаешь, я её от большой любви зову? – свекровь поставила очередной горшок и не сразу повернулась. – Когда они развелись, Кирилл полгода сына не видел. Полгода, Инна. Олеся обиделась на весь свет, трубку не брала. Я к школе ходила, чтобы хоть издалека на Тимошу посмотреть. Стояла за забором, как чужая.
Голос у неё сел. Не от злости, а как у человека, который очень давно не рассказывал этого вслух.
– Потом я её выманила. Пирогами, помощью, разговорами. Руку сломала прошлой зимой, так она два месяца ко мне через весь город ездила, суп носила, полы мыла, и Тимошу с собой брала. Так я внука и вернула. Если я с ней поссорюсь, она мне его больше не отдаст. Понимаешь? Мне скоро шестьдесят. Мне не с кем больше ссориться.
Я смотрела на её пальцы, на старую фотографию на холодильнике, где маленький Кирилл сидит на плечах у отца. Мне было её жалко. По-настоящему, без всякой хитрости.
– Я не прошу вас с ней ссориться. Я прошу не приводить её к нам без спроса.
– Ладно, – сказала она после паузы. – В гости звать не буду. Из чата уберу, раз тебе так мешает.
– А Варю на юбилей позовёте?
– Позову, конечно. Варя девочка воспитанная. – Она помолчала и вдруг улыбнулась. – Торт с пионами сделаешь? Мне на свадьбу такой был, розовые пионы из крема. Давно было, а помню.
– Сделаю.
Олеся исчезла из чата в тот же вечер. Я ехала домой в полупустом автобусе и думала, что зря накручивала себя всю неделю. Поговорили же. Договорились.
***
В четверг в цеху отключили электричество, и нас отпустили после обеда. Я зашла в магазин за сливками и к двум часам поднялась к себе на седьмой этаж.
Дверь открыла своим ключом и сразу услышала голоса. В прихожей стояли маленькие кроссовки и знакомые замшевые сапоги.
Тима сидел за нашим кухонным столом и ел борщ, который я сварила вчера на два дня. Олеся стояла у открытого холодильника и разглядывала полки.
– Ой, – сказала она. – А ты разве не до шести?
– Как вы сюда попали?
– Лариса Геннадьевна ключи дала. – Олеся закрыла холодильник спокойно, без суеты. – У Тимы после бассейна два часа до английского, а у меня смена, подменить некем. Она на даче, у вас никого. Не в машине же ему сидеть.
– Вы могли позвонить мне или Кириллу.
– Кирилл на объекте, трубку не берёт. А тебе я звонить не стала, – она пожала плечами. – Ты бы всё равно отказала.
Тима перестал есть и смотрел на нас по очереди, с ложкой в руке.
– Доедай, Тимош, не торопись, – сказала я и повернулась к Олесе. – Ключи, пожалуйста.
– Ключи не мои. Не я их давала, не мне и отдавать. Верну Ларисе Геннадьевне.
Дождалась, пока сын доест, помогла ему завязать шнурки и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я вымыла тарелку, села на табурет и набрала свекровь.
– А куда мне было ребёнка девать? – Лариса Геннадьевна даже не удивилась. – На улице оставить? Ты на работе, Кирилл на работе, я на даче. Ключи мне Кирилл дал на всякий случай, вот случай и вышел.
– Мы договорились в воскресенье.
– Договорились, что в гости не зову. Она не в гости приходила, а сына покормить. Это разные вещи. – В трубке звякнула посуда. – И вот что, Инна. Раз уж ты так всё повернула. На юбилее Олеся с Тимой сядут рядом со мной и с Кириллом, мальчику так спокойнее, он в кафе стесняется. Не нравится – можешь не приходить. Торт тогда в магазине закажу.
Она отключилась первой. Я посидела над кастрюлей с остывающим борщом, потом открыла на телефоне объявления и нашла мастера по замкам. Записала его на пятницу, на восемь утра. Кириллу оставалось только согласиться. Или не согласиться.
============================
Кирилл пришёл в девятом часу, и я рассказала всё сразу, в прихожей, пока он разувался. Про борщ, про холодильник, про ключи, которые теперь неизвестно у кого.
Он долго молчал. Потом сел на обувную полку, как был, в куртке.
– Я маме ключи в августе дал. Когда нам кухню ставили, чтобы она мастеров впустила. Забыл забрать.
– Я записала мастера на завтра, на восемь. Поменяем личинку. Квартира у нас общая, и без тебя я этого делать не хочу. Но с ключами у Олеси я здесь жить не буду.
– Ин, это же мама.
– Ключи сейчас не у мамы.
Он кивнул. Не сразу, но кивнул. Ушёл в душ и больше в тот вечер об этом не заговаривал.
Ночью я не спала. Вышла на балкон, накинула его куртку и сидела на табуретке среди коробок, которые мы так и не разобрали после переезда. Внизу вдоль набережной горели фонари, по пустой дороге изредка проезжали такси.
Думала о том, что свекровь стояла у школьного забора, как чужая. Что Тима ел мой борщ и ничего плохого не сделал. Что, может быть, я просто ревную к женщине, с которой Кирилл прожил десять лет, и прикрываю это разговорами про порог и ключи.
Может, правда не ходить на этот юбилей. Испечь торт с пионами, передать с мужем и остаться дома. Всем будет проще. Мне тоже.
Дверь скрипнула. Варя в пижаме, с телефоном в руке.
– Мам, ты чего не спишь?
– Думаю.
– Про тётю Олесю? – Она села на коробку рядом. – Я слышала, как ты с бабушкой Ларисой по телефону. Мам, а можно спросить? Почему папа никогда не приходит ни на какие праздники? Ни на мой день рождения, ни на концерт в музыкалке. Тима вон с мамой к вам на новоселье пришёл, и все считают, что так правильно.
Я не нашлась что ответить. Все десять лет после развода я считала, что так проще: Глеб раз в месяц водит Варю в кино, поздравляет переводом, а на праздниках его нет, потому что незачем.
– Иди спать, Варюш. Тебе завтра в школу.
Она ушла. Утром Кирилл сам открыл мастеру, сам расписался в квитанции и положил один новый ключ себе в карман, второй мне, третий Варе на шнурок. Про запасной для мамы никто из нас не заговорил.
***
В субботу Кирилл привёз Тиму на выходные, как договаривались. Я всё-таки пекла торт. Пообещала, значит, пекла.
Бисквит остывал на решётке, а мы с Тимой за кухонным столом лепили пионы из мастики. Я раскатывала лепестки, он сворачивал серединки и очень старался, высунув кончик языка.
– А бабушке понравится?
– Надеюсь.
– Бабушка сказала, что на юбилее мы все вместе сфотографируемся. Папа, мама, я и бабушка. Как раньше, когда папа ещё с нами жил. – Он аккуратно положил серединку на доску. – Она сказала, что папа, может, к нам вернётся. Потому что тут у него временно.
Я отложила скалку. Кирилл стоял в дверях кухни с пакетом из магазина, и по его лицу было ясно, что он слышал каждое слово.
– Тимош, сходи к Варе, покажи, какой пион у тебя получился, – попросила я.
Он убежал. Кирилл поставил пакет на пол.
– Мама фантазирует. Ин, ну ты же понимаешь.
– Понимаю. А ты на юбилее где будешь сидеть?
– Где посадят. Это мамин день, я не буду его портить.
Сказал устало, глядя мимо меня в окно, где на соседнем балконе сушилось чьё-то бельё. Не злой. Просто человек, который всю жизнь уступает матери, потому что так тише.
Вечером я позвонила Глебу.
Встретились в воскресенье на парковке у автошколы, где он работает инструктором. Сели в его учебную машину с треугольником «У» на крыше. Он выслушал меня молча, постукивая пальцами по рулю.
– То есть ты зовёшь меня на юбилей к женщине, которую я ни разу в жизни не видел. Чтобы посадить за стол и посмотреть, как ей это понравится.
– Да.
– Инна, ты меня используешь.
– Да, – сказала я. – И Варю тоже, если честно. Но Варя спросила меня, почему ты ни разу не был ни на одном её празднике. Это был настоящий вопрос. Я на него десять лет не отвечала.
Глеб долго смотрел на учебную площадку, где кто-то неуклюже парковался задом между оранжевыми конусами.
– Цветы какие несут в таких случаях? Не пионы же, раз у тебя торт с ними.
– Бери белые хризантемы, не ошибёшься.
– Во сколько?
– В шесть, – сказала я. – «Старая пристань», на набережной. Надень что-нибудь приличное. Там будет вся её родня.
============================
«Старая пристань» стояла прямо над Волгой, с деревянной террасой и гирляндами под потолком. Мы приехали ровно в шесть. Я несла коробку с тортом, Варя в новом платье цвета горчицы шла рядом, а Глеб с букетом белых хризантем держался чуть позади, как человек, который до последнего надеется, что его не заметят.
Главный стол стоял у окна. В центре именинница в бордовой блузке, со свежей укладкой, слева от неё Тима, дальше Олеся, а рядом с Олесей Кирилл. Моя карточка нашлась за вторым столом, у самого входа, рядом с двоюродной сестрой Кирилла. Варину положили рядом, спасибо и на этом.
Лариса Геннадьевна увидела нас, когда я ставила коробку на отдельный столик для торта. Улыбка у неё сначала осталась на месте, а потом медленно сошла, будто её выключили.
– Инна. Это кто?
– Глеб, отец Вари, – сказала я. – Вы же сами говорили, Лариса Геннадьевна: дети должны видеть обоих родителей на семейных праздниках. Так все цивилизованные люди живут.
Глеб шагнул вперёд и протянул букет.
– С юбилеем вас. Простите, что без предупреждения.
Свекровь взяла хризантемы машинально, как берут сдачу. За столом стало тихо. Её подруга Галина Степановна наклонилась к ней через плечо и спросила громким шёпотом, который услышали все:
– Лар, это что, Инкин бывший?
Олеся опустила глаза в тарелку. Кирилл посмотрел на меня так, что на секунду мне захотелось взять Глеба за рукав и увести обратно к машине. Но официант уже нёс стул к нашему столу у входа, и Глеб, поблагодарив, сел рядом с Варей.
Тосты шли по кругу. Когда очередь дошла до нашего стола, я встала.
– Лариса Геннадьевна, за этот месяц вы научили меня важной вещи. Семья – это все, кто когда-то был рядом. Бывшие тоже. Поэтому сегодня за этим столом сидит отец моей дочери. За вас и за вашу мудрость.
Кто-то неуверенно поднял бокал. Галина Степановна нервно хихикнула. Свекровь поставила свой бокал на скатерть, не пригубив, встала и вышла на террасу. Через стекло было видно, как она стоит у перил, маленькая в этой бордовой блузке, и так и держит хризантемы, не зная, куда их деть.
Кирилл вышел к ней. Вернулся минут через десять и сел не на своё место рядом с Олесей, а к нам, на край стола у входа.
– Мама плачет, – сказал он тихо. – Довольна?
– Нет.
Он не ответил, но остался сидеть рядом. Через полчаса Олеся увела Тиму, сказав, что ему рано вставать на тренировку. Именинница вернулась к гостям, но на мой столик с коробкой не посмотрела ни разу. Когда подали чай, она подозвала официанта.
– Торт не нужен. Пусть забирают.
***
Домой нас вёз Глеб. Кирилл поехал к матери. Коробка с тортом стояла у меня на коленях.
Варя молчала до самого нашего двора. Уже у подъезда сказала, не глядя на меня:
– Мам. Ты меня туда позвала не ради меня. Ради неё.
– Да, – сказала я. Врать ей я не смогла.
– Папа сказал, что придёт на мой концерт в декабре. Сам сказал, я не просила. – Она открыла дверь машины и обернулась. – Вот это было ради меня. Хоть что-то.
Торт простоял в холодильнике три дня. На третью ночь я вышла на кухню и увидела Кирилла: он сидел в темноте, ел прямо из коробки, отламывая кусок вилкой.
– Вкусный, – сказал он, не оборачиваясь. – Маме бы понравился.
К концу ноября всё как-то устоялось. Свекровь мне не звонит. В семейном чате она пишет только Кириллу и присылает фотографии фиалок. По воскресеньям он ездит к ней один и возвращается тихий.
Тиму теперь привозят строго по графику, раз в две недели, и Олеся доводит его только до подъезда: раз у нас такие порядки, пусть будет по порядкам. Ночевать он больше не остаётся.
Однажды Тима спросил по телефону:
– А бабушка на тебя обиделась, да? Она говорит, ты ей праздник испортила.
Я сказала, что взрослые иногда ссорятся. Он ответил, что знает.
Пионы, которые он лепил, я так и не выбросила. Сложила в жестяную коробку из-под печенья.
Кирилл ключи маме больше не дал. Но однажды, когда мы наконец разбирали коробки на балконе, сказал:
– Знаешь, что самое странное? Ты сделала ровно то же, что она. Слово в слово. А плохой почему-то считаешься ты одна.
Я до сих пор не знаю, как было бы лучше. Может, если бы я тогда просто осталась дома, как она мне и предложила, Тима ночевал бы у нас, как раньше, и свекровь хотя бы здоровалась. А может, на тех семейных фотографиях, которые она так хотела сделать, меня бы просто не было.
Скажите честно: стоило ли звать бывшего мужа на шестидесятилетие свекрови, чтобы она на себе почувствовала то, что чувствовала я? Или правильнее было не прийти вовсе и оставить ей этот вечер?
Земля круглая