— Мама, ты сейчас соберёшь свои вещи и уйдёшь отсюда сама, или мне вызвать участкового, чтобы он помог тебе выйти за дверь?
Заголовок так и просился наружу, пока Ольга стояла босиком на холодном ламинате коридора и смотрела, как свекровь, Светлана Петровна, деловито распаковывает свою дорожную сумку прямо на её новеньком пуфике. Пуфик был кремовый, замшевый, купленный неделю назад за смешные деньги в интернет-магазине, и теперь на нём лежал серый, вытертый до блеска баул, из которого торчали какие-то тапки, пузырьки с валерьянкой и старая электрическая грелка. Ольга смотрела на эту грелку и чувствовала, как внутри неё медленно, словно бетон в бетономешалке, проворачивается холодная, липкая ярость. Не обида, не растерянность, а именно ярость — спокойная, расчетливая, от которой немеют пальцы и становится кристально ясной каждая мысль.
Андрей стоял в проеме двери в гостиную и мял в руках кухонное полотенце. Он всегда что-то мял, когда нервничал: край скатерти, бумажную салфетку, свой паспорт. Ольга за год совместной жизни выучила эту его привычку наизусть, и сейчас она её бесила больше, чем сам факт вторжения. Бесила эта безвольная, тряпичная поза. Он был похож на школьника, которого застукали с сигаретой, а не на взрослого мужика, чья мать только что объявила себя хозяйкой чужой квартиры.
— Оль, ну зачем ты так сразу? — пробормотал он, и полотенце жалобно хрустнуло в его пальцах. — Участковый, полиция… Родные же люди. Мама просто хочет немного пожить у нас. Помочь нам. Временные трудности, понимаешь? У неё в её двушке батарею прорвало, там потоп, соседей снизу залило, ремонт, запах плесени… Ну не выгонять же её обратно в этот кошмар?
Светлана Петровна, не разгибаясь, продолжала копаться в сумке, но я слышала, как она театрально, с присвистом, вздохнула. Её спина в дешёвом трикотажном жакете выражала вселенскую скорбь. Это был спектакль одного актёра. Ольга работала главным бухгалтером уже много лет, и её профессиональная деформация заключалась в том, что она моментально вычисляла несостыковки в цифрах и фактах.
— Андрей, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно глухо, даже для неё самой. — Давай проясним пару моментов. Первое. Твоя мать живёт в однокомнатной квартире на Тепличной. Это раз. Од-но-ком-нат-ной. Там нет двушки, там нет батарей, которые могут залить десять этажей, потому что стояки в той хрущёвке вертикальные, а не горизонтальные, и максимум, что она могла залить — это свой собственный туалет. Второе. Я сегодня разговаривала с Галиной Степановной из десятой квартиры. Твоей материной соседкой снизу. Мы обменялись телефонами ещё на прошлый Новый год, когда вместе выбирали подарки в «Ленте». Так вот, Галина Степановна очень удивилась моему звонку. У них сухо, как в пустыне Сахара, и никаких аварий на стояках отопления в их доме с прошлой весны не было. И третье. Пожалуйста, перестань мять моё новое кухонное полотенце. Я за него платила отдельно, оно из органического хлопка, и ты его сейчас безбожно деформируешь.
В комнате повисла тишина. Даже холодильник на кухне перестал гудеть, прислушиваясь. Андрей замер с открытым ртом, и полотенце безжизненно повисло в его руке. Ольга видела, как в его глазах, серых и обычно спокойных, мелькнула паника. Он не ожидал, что его вскроют так быстро и так анатомически точно. Он привык, что она — удобная, понимающая, усталая после работы, готовая согласиться, лишь бы не было скандала. Он привык, что Ольга — это тихая гавань, а не пограничная застава с автоматчиками на вышках.
Светлана Петровна выпрямилась. Резко, как складной нож. Её лицо, до этого момента скорбно-смиренное, превратилось в жесткую маску. Глаза, обведённые дешёвой синей подводкой, превратились в две холодные пуговицы. Она смотрела на Ольгу, и в этом взгляде не было больше ни капли притворной беспомощности. Только чистая, незамутнённая злоба.
— Значит, ты, милочка, наводишь справки? — голос свекрови зазвенел, как натянутая струна. — Ты звонишь соседям и вынюхиваешь, что делает пожилая женщина? Роешься в нашем грязном белье? Андрюша, посмотри на неё! Ты видишь, кто живёт с тобой под одной крышей? Это не жена, это следователь из налоговой инспекции!
— Я не роюсь, Светлана Петровна, — Ольга подошла к пуфику и аккуратно, двумя пальцами, сняла баул на пол. Пуфик жалобно скрипнул, возвращая свою форму. — Я проверяю факты. Потому что с недавних пор в моей собственной квартире ко мне начали относиться как к пустому месту. Вы решили, что можно просто прийти, придумать историю про потоп и въехать сюда на вечные времена? А меня просто поставить в известность? Типа: «Оленька, подвинься, мама будет жить здесь, а ты пойди погуляй, развейся»?
Андрей наконец отбросил полотенце и шагнул вперёд. Вид у него был затравленный, но он старался изобразить праведный гнев. Получалось плохо. Он напоминал пекинеса, который пытается лаять на овчарку, но понимает, что силы неравны.
— Оля, прекрати этот цирк! Ты говоришь такие вещи, что мне стыдно! Моя мать не заслужила такого обращения! Да, возможно, она немного… приукрасила ситуацию. Но это от отчаяния! Она просто хочет чувствовать себя нужной! Она боится одиночества! Ты вообще понимаешь, что такое — стареть в полной изоляции? У неё давление скачет, ей страшно одной ночью. Ей просто нужна элементарная поддержка! Мы же семья, чёрт побери!
— Андрюша, — Ольга сложила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку. В свои тридцать четыре она выглядела на двадцать восемь, но сейчас усталость и напряжение прорезали у рта глубокие складки. — Мы живём вместе год. Всего лишь год. И до сегодняшнего дня я думала, что наша семья — это мы вдвоём. Ты и я. Два взрослых человека, которые решили строить общий быт. Но я смотрю на тебя сейчас и понимаю, что ты до сих пор не отделился. Ты даже не пытаешься. Ты ищешь оправдания её лжи, но ты даже не попытался защитить меня. Ты снова и снова предлагаешь мне «понять». Войти в положение. Ужаться. Подвинуться. А когда я отказываюсь, я становлюсь плохой, чёрствой и эгоистичной. Удобная позиция, правда?
— Ой, да какая же ты семья! — взорвалась Светлана Петровна. Её голос сорвался на фальцет, и она сделала шаг к Ольге, тыкая пальцем в воздух. — Ты, девочка моя, просто воспользовалась моим сыном! Ты купила квартиру и решила, что теперь всё можно? Думаешь, если у тебя есть свои квадратные метры, то ты богиня, и все должны перед тобой на задних лапках ходить? Андрюша ради тебя ушёл из родного дома, бросил меня, старую и больную, а ты даже не можешь потерпеть меня пару месяцев! Да я бы тебе, если хочешь знать, всю жизнь отдала, я бы готовила тебе, стирала, убирала, я бы пылинки с тебя сдувала, если бы ты была нормальной бабой! А ты… ты эгоистка с калькулятором вместо сердца!
Вот тут Ольгу и прорвало. Не на крик, нет. Кричать она не умела, голос сразу садился. Её прорвало на ту самую спокойно-язвительную наблюдательность, которая годами копилась в ней, как вода в резервуаре, и сейчас готова была прорвать плотину.
— Светлана Петровна, — начала она, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в колодец. — Давайте раз и навсегда расставим все точки над «i». Убирать вы будете? В последние три раза, что вы заходили в гости, вы мыли за собой чашку так, что на дне оставался чайный налёт, и я перемывала её после вас. Готовить? Вы забываете выключить газ. Вы дважды оставляли конфорку включённой, и я просто чудом заметила это до того, как мы легли спать. Вы хотите, чтобы я спокойно жила, зная, что в моём доме кто-то может устроить пожар по забывчивости? Стирать? Вы стираете всё на одном режиме, и мой кашемировый свитер, который, кстати, стоил половину зарплаты, превратился в тряпку для пола после вашего порыва помочь. Пылинки сдувать? Вы даже не знаете, что у меня аллергия на пыль, и ваша помощь обернулась бы для меня ежедневным приёмом антигистаминов. И самое главное, вы говорите, что я увела сына? Андрей, подтверди, пожалуйста, как мы с тобой познакомились.
Она перевела взгляд на мужа. Тот стоял ни жив ни мёртв. Светлана Петровна на секунду замолчала, не ожидая такого развёрнутого контрудара.
— Мы познакомились на сайте объявлений, — продолжала Ольга, не дождавшись от Андрея ни звука. — Я продавала старый диван. За две тысячи рублей. Он приехал его забирать на какой-то раздолбанной «газели» с другом. Мы разговорились. Андрей тогда сказал мне, что снимает квартиру на пару с коллегой, потому что хочет самостоятельности. Это было его первое враньё, но я узнала об этом только через три месяца, когда он признался, что живёт с вами. Вы тогда вцепились в него мёртвой хваткой. Пилили его каждый вечер за то, что он хочет съехать. Вы плакали, вызывали скорую, симулировали сердечные приступы. Он сам мне об этом рассказывал, когда напился на мой день рождения. А теперь вы хотите въехать сюда и превратить мою жизнь в филиал вашего личного театра драмы?
Ольга перевела дыхание. В висках стучало, но голова была ясной. Она смотрела на Андрея и видела, как он сжимается. Не физически, а ментально. Он становился меньше, незаметнее, словно хотел слиться с обоями. Эти обои, кстати, она выбирала сама. Бежевые, с мелким растительным орнаментом. Она помнила, как они с Андреем клеили их вместе, как он ругался, что рисунок не подходит, и как они смеялись, когда он приклеил себя за рукав к стене. Тогда ей казалось, что это и есть счастье — простые, смешные моменты. Теперь эти обои казались ей декорацией к плохой пьесе.
— Андрюша, — голос Светланы Петровны вдруг стал тихим, вкрадчивым, почти ласковым. Она сменила тактику так же быстро, как хамелеон меняет цвет. — Сыночек, ты посмотри, что она говорит. Она меня ненавидит. Она никогда меня не полюбит. Ты будешь жить с женщиной, которая призирает твою мать? Это же ад, сынок. Это кромешный ад. Ты каждый день будешь приходить домой и чувствовать эту ненависть. Оно тебе надо? Да пусть она подавится своей квартирой! Поехали домой, в нашу хрущёвку. Там тесно, но там любовь. А тут что? Ламинат да амбиции. Ты ещё молодой, ты найдешь себе нормальную, простую девушку, которая не будет делить жилплощадь и не будет считать каждую копейку. Поехали, а?
Она протянула к нему руку. Это был последний, отчаянный ход. Ольга прекрасно понимала, что это проверка на прочность. Если он сейчас возьмет эту руку, он перечеркнёт всё. Она не хотела, чтобы он оставался из жалости. Она вообще уже не была уверена, что хочет, чтобы он оставался. Внутри неё словно что-то перегорело. Она слушала этот диалог и понимала, что её муж и его мать говорят на каком-то своём, извращённом языке, где ложь — это забота, а вторжение — это любовь.
Андрей стоял, опустив голову. Он смотрел в пол, на стык плиток ламината. Его плечи опустились. Он напоминал сломанную игрушку. Молчание длилось, наверное, минуту. Целую минуту в комнате были слышны только тиканье часов на стене и шумное дыхание Светланы Петровны.
— Оль, — наконец выдавил он, и голос его звучал глухо, будто из-под подушки. — Ну неужели ты не можешь просто… попробовать? На месяц? На испытательный срок? Мы бы поставили маме раскладушку в гостиной. Она бы не мешала. Мы бы зажили втроём. Если бы тебе совсем не понравилось, она бы уехала. Я обещаю. Даю слово. Я бы сам её отвёз. Но пойми, я не могу просто взять и выкинуть её на улицу сейчас, когда она так надеялась. Это жестоко. Ты же не жестокий человек, я знаю. Ты добрая, просто устала.
Ольга усмехнулась. В этой усмешке не было ни капли тепла.
— Испытательный срок? Ты серьёзно? — она покачала головой. — Ты хоть слышишь себя? Ты предлагаешь мне взять твою мать в мою квартиру, как берут котёнка из приюта — «на передержку, пока не пристроится». Но твоя мать не котёнок. Она взрослая, хитрая и очень цепкая женщина. И я знаю, как работают эти «пробные месяцы». Сначала раскладушка в гостиной. Потом ей будет неудобно спать на раскладушке, потому что спина болит, и вы предложите отдать ей нашу спальню, а мы переедем в гостиную. Потом ей будет мешать наш телевизор, потому что она рано ложится. Потом ей не понравится, как я солю суп. Потом она начнёт рассказывать соседкам у подъезда, что невестка её гноит и не даёт нормально жить в «общей» квартире. Андрей, я бухгалтер. Я умею просчитывать риски. У этого сценария только один финал: я сойду с ума и выгоню вас обоих, либо сама уйду в съёмную хату, оставив вам своё кровное жильё. Третьего не дано.
— Ты невыносима! — вдруг закричал Андрей. Это был первый раз, когда он повысил голос, и Ольга даже вздрогнула. — Ты всё просчитываешь, всё анализируешь, ты не живёшь, а ведёшь бухгалтерскую ведомость! Ты свою ипотеку выплачивала, и она тебе мозги выплатила! Ты не понимаешь простых человеческих чувств! Мама права — у тебя вместо сердца калькулятор!
— А у тебя, Андрюша, — тихо ответила Ольга, глядя ему прямо в глаза, — вместо мозгов — мамина воля. Ты не принял ни одного самостоятельного решения с тех пор, как мы вместе. Ты ешь то, что я приготовлю. Ты носишь то, что я куплю. Ты ездишь в отпуск туда, куда я выберу. Ты даже не знаешь, где лежат квитанции за квартиру. Ты просто плывёшь по течению. И сейчас, когда в твою жизнь вторглась мама, ты поплыл за ней, потому что её течение сильнее. Я устала быть твоим буксиром, понимаешь? Я хочу быть женой, а не капитаном дальнего плавания, который вечно тащит на себе груз твоей нерешительности.
Светлана Петровна увидела, что сын кричит, и воспряла духом. Она подошла к Андрею и вцепилась в его локоть.
— Вот видишь, сынок! Она тебя не уважает! Она тебя просто использовала, как удобного мужчину, который не перечит! А теперь, когда появилась я, твоя родная мать, она испугалась, что мы с тобой объединимся и укажем ей на её место! Она думает, что мы тут лишние в её хоромах! Ну ничего, ничего, пойдём отсюда. Пусть сидит одна в своей трёхкомнатной клетке, гладит свои обои и считает свои деньги! Пусть воет на луну от одиночества!
Последние слова ударили Ольгу сильнее, чем она ожидала. Не потому что они были правдой. А потому что в голосе свекрови звучало такое неподдельное, животное торжество, что становилось тошно. И Ольга вдруг поняла, что она действительно может остаться одна. Вот прямо сейчас. Этот мужчина, который клялся ей в любви, который спал с ней в одной постели, ел её еду, называл её своей, сейчас просто уйдёт. И это будет не киношный разрыв с битьём посуды и страстными признаниями. Это будет тихое, подлое предательство, совершённое буднично, под шелест собираемых вещей.
И что-то в Ольге сломалось. Но сломалось неправильно. Не в сторону истерики, а в сторону абсолютного, ледяного спокойствия. Она вдруг перестала злиться. Она посмотрела на Андрея — на его дрожащие губы, на красные пятна на щеках, на его мать, вцепившуюся в его руку, как клещ, — и внезапно увидела всю эту картину со стороны. Чужой, жалкий мужчина. Чужая, истеричная старуха. И она, Ольга, стоит в своей собственной, честно заработанной квартире и пытается что-то им доказать. Кому? Зачем?
— Андрей, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, как линия на кардиограмме у покойника. — Я не буду тебя держать. Я не буду плакать и просить остаться. Ты принял решение. Ты не хочешь рубить пуповину, это твоё право. Но я хочу, чтобы ты ушёл прямо сейчас. Без скандала. Возьми всё, что тебе нужно, и уходи. Ключи оставь на тумбочке в прихожей.
Андрей замер. Он явно ожидал другого. Ожидал, что она будет умолять его, хватать за руки, обещать, что всё наладится. Так всегда делала его мать, когда он пытался проявить характер. Но Ольга не была его матерью. Она просто стояла и смотрела на него пустыми, уставшими глазами.
— Ты… ты серьёзно? — пробормотал он, отцепляя от себя руку матери. — Ты выгоняешь меня?
— Я не выгоняю тебя, Андрей. Ты сам сделал свой выбор, когда позволил своей матери врать мне и пытаться захватить мою квартиру обманным путём. Ты не выбрал меня. Ты даже не выбрал правду. Ты выбрал удобную ложь. Так что, пожалуйста, не делай из меня злодейку. Просто уходи.
Светлана Петровна, почувствовав, что победа ускользает, засуетилась. Она начала запихивать вещи обратно в баул. Грелка не влезала, тапки падали на пол, она нервничала и шипела. Её план «въехать навсегда» с треском провалился, и теперь ей нужно было ретироваться, сохранив остатки достоинства.
— Мы уходим, — заявила она, гордо вздёрнув подбородок. — Но ты ещё пожалеешь, девочка. Ты ещё наплачешься в этой своей пустой квартире. Будешь звонить ему ночами, а трубку буду брать я!
— Вряд ли, — спокойно ответила Ольга. — У меня нет привычки звонить туда, где меня не ждут.
Андрей молча пошёл в спальню. Ольга не ходила за ним. Она слышала, как он выдвигает ящики, как звенит молния на сумке. Он собирал вещи. Он не пытался спорить, не пытался извиниться, не пытался найти компромисс. Он просто уходил. И это было самым красноречивым признанием. Он признавал, что он слаб. Он признавал, что он не пара Ольге.
Пока он собирался, Светлана Петровна стояла в прихожей, всем своим видом выражая оскорблённое достоинство. Она поджала губы и демонстративно смотрела в стену. Ольга прошла мимо неё на кухню, налила себе воды из-под крана и залпом выпила целый стакан. Руки слегка дрожали, но в целом она чувствовала странное облегчение. Словно ей удалили больной зуб, который ныл годами. Было больно, пусто, но эта боль была чистой, обещающей скорое заживление.
Андрей вышел в коридор с огромной спортивной сумкой наперевес. Он выглядел потерянным, даже немного напуганным. Он всё ещё ждал, что Ольга остановит его. В его картине мира женщина должна была рыдать и цепляться за мужчину. Он остановился у двери и посмотрел на Ольгу.
— Оль, давай всё-таки… — начал он.
— Не надо, Андрей, — оборвала она. — Ты всё уже сказал. Точнее, всё сказало твоё молчание.
Он вытащил из кармана связку ключей, секунду помешкал, глядя на брелок в виде маленькой собачки, которую ему подарила Ольга, и положил связку на тумбочку. Звук упавших ключей прозвучал как финальный аккорд затянувшейся симфонии.
— Прости, если что не так, — пробормотал он и шагнул за порог.
Светлана Петровна, подхватив баул, прошествовала за ним, гордо печатая шаг. Дверь за ними захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как-то слишком громко, оглушительно.
Ольга осталась в прихожей одна. Она стояла и смотрела на входную дверь, обитую чёрным дерматином. Тишина в квартире стояла звенящая, вакуумная. Она сделала шаг, другой, и её босые ноги коснулись холодного ламината в гостиной. Она села на диван и обвела взглядом комнату. Вот здесь они сидели по вечерам и смотрели глупые ток-шоу. Вот на этом подоконнике засыхал цветок, который Андрей обещал поливать, но забывал. Вот на спинке стула висит его старая футболка, которую он не положил в сумку.
Она взяла футболку, поднесла к лицу. Пахло его дезодорантом. Резкий, дешёвый спрей из супермаркета. Она аккуратно сложила футболку и отложила в сторону. Можно будет выбросить завтра. Или пустить на тряпки для пыли, чтобы доказать самой себе, что никакой сентиментальности в ней не осталось.
Она думала, что будет плакать. Она приготовилась к слезам. Но глаза оставались сухими. На смену ярости пришла пустота. Огромная, бездонная, но какая-то… умиротворяющая. Она вспомнила, как десять лет назад, после того как поставила последнюю подпись в кредитном договоре и стала официально должна банку несколько миллионов рублей, она вышла на улицу, и её чуть не сбила машина, потому что она шла и смотрела в небо от ужаса и восторга. Она тогда тоже чувствовала эту пустоту. Страх перед будущим, смешанный с пьянящим чувством свободы. Тогда она рискнула и справилась. Справится и сейчас.
Она подошла к окну. За стеклом шумел вечерний город. Огни фар, витрины супермаркета напротив, крики детей на площадке. Жизнь продолжалась. Ольга вдруг поняла, что она голодна. Весь этот скандал отнял кучу калорий. Она пошла на кухню, открыла холодильник. Там стояла кастрюля с супом, который она сварила вчера. Суп был грибной, Андрей его терпеть не мог. Воротил нос и просил пожарть ему сосисок. Ольга налила себе полную тарелку, поставила в микроволновку и смотрела, как крутится поддон.
И тут, стоя на кухне в носках, глядя на вращающуюся тарелку с супом, она вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом всё громче и громче. Она смеялась над собой, над своей слепотой, над этой нелепой свекровью с её потопом, которого не было, над Андреем, который не смог вымолвить и слова в её защиту. Она смеялась от облегчения, от того, что не придётся больше терпеть эти вечерние звонки маме, эти жалобы, это бесконечное нытьё о том, что жизнь несправедлива.
Она ела суп прямо стоя, глядя в тёмное окно, и чувствовала, как с каждым глотком к ней возвращаются силы. Жизнь развернулась перед ней, как чистый лист. Можно было снова начать копить на что-то, но теперь не из чувства долга, а из чистой жадности к жизни. Можно было съездить в отпуск. Не в Турцию, где они были с Андреем и где он обгорел в первый же день, а в какое-нибудь дикое место. В Карелию, например. Или на Алтай. Она всегда хотела посмотреть на горы.
Когда она доела суп и помыла тарелку, в дверь позвонили.
Ольга замерла с губкой в руке. Сердце пропустило удар. Неужели Андрей вернулся? Неужели он всё-таки решился, ушёл от матери, пришёл мириться? Первая мысль была радостной, рефлекторной. Но через секунду она сменилась холодным спокойствием. Она вытерла руки, подошла к двери и посмотрела в глазок.
На лестничной площадке, переминаясь с ноги на ногу, стояла заплаканная соседка с пятого этажа, Нина. Обычно шумная и накрашенная, сейчас она выглядела потерянной. В руках она держала пустую переноску для кошки.
Ольга открыла дверь.
— Оль, привет, — всхлипнула Нина. — Прости, ради бога, что так поздно. У тебя случайно мой Барон не забегал? Я выносила мусор, дверь не закрыла, этот гад выскочил в подъезд. Я весь дом оббегала, нет нигде. Может, он у тебя на балконе или под дверью прятался?
Ольга смотрела на её заплаканное лицо, на пустую переноску, на дрожащие руки, и вдруг до неё дошло. Это же просто жизнь. Обычная, повседневная жизнь, в которой есть не только ипотеки и измены, но и сбежавшие коты, перегоревшие лампочки, соседи, которым нужна помощь. Её собственная драма, которая пять минут назад казалась ей центром вселенной, была лишь крошечным эпизодом в этом огромном, шумящем муравейнике.
Она вдруг испытала такую острую, щемящую жалость и к себе, и к Нине, и даже к этому дурацкому Барону, что у неё защипало в носу.
— Нет, Нина, не забегал, — сказала она мягко. — Но ты не плачь. Сейчас я обуюсь, возьму фонарик, и мы пойдём искать его вместе. Скорее всего, он на чердаке сидит, гоняет голубей. Ты как, выдержишь ещё один забег по этажам?
Нина благодарно закивала, шмыгая носом. Ольга сдернула с вешалки ветровку, надела кроссовки, подхватила с тумбочки мощный фонарик, который всегда лежал на случай отключения света. Она вышла на площадку, и дверь за ней мягко, солидно захлопнулась, отрезая путь назад.
В подъезде пахло сыростью и кошками. Лампочка на площадке между пятым и шестым этажом опять перегорела. Они пошли вниз по лестнице, и луч фонаря заплясал по облупившимся стенам. Ольга думала о том, как она сейчас вернётся в квартиру, где нет Андрея. И впервые за весь день эта мысль не вызвала у неё ни страха, ни тоски. Квартира никуда не денется. Она стоит крепко, на хорошем фундаменте. И стены в ней — её. И пол, и потолок, и даже этот дурацкий обгоревший цветок на подоконнике. А всё остальное — приложится. Жизнь — она ведь, в сущности, очень простая штука. Главное — не давать сбить себя с толку чужими истериками и не переставать искать сбежавших котов, когда соседям нужна помощь. Остальное — суета.
Конец.
— Вас никто и не звал к нам в гости! Дверь вон там, если что! Сами выйдете или вам помочь