Забор у дома был новый. Это я заметила первым делом, ещё из машины: вместо серого штакетника, который свёкор каждую весну красил одной и той же зелёной краской, стоял ровный коричневый профлист, а у калитки торчала белая кнопка звонка.
Георгий постоял, посмотрел на эту кнопку так, будто она лично его оскорбила, и нажал.
— Мать, что ли, разбогатела, — сказал он мне через плечо.
Голос был бодрый. Слишком бодрый для человека, который пять лет не набирал номер этого дома.
Приехали мы из-за Лёши. Сын женился в начале октября и хотел, чтобы на свадьбе была бабушка. Он попросил у меня номер, я продиктовала тот, что был записан в телефоне, и через минуту Лёша перезвонил: «Мам, такого абонента не существует». Я набрала сама. Автоответчик сказал то же самое. Домашний в Клёнове отзывался длинными гудками, без конца, как в пустую комнату.
— Сменила, значит, — сказал Георгий, когда я ему рассказала. — Чтобы я не дозвонился.
За пять лет он ни разу не попробовал дозвониться, но я промолчала. В субботу мы выехали в семь утра, сто семьдесят километров, и всю дорогу он переключал радио, не дослушивая ни одной песни.
За забором залаяла собака. Я удивилась: Людмила Андреевна собак боялась с детства, даже соседского пуделя обходила по другой стороне улицы.
Калитку открыл мужчина лет сорока, в рабочей куртке, с отвёрткой в руке. За его спиной я увидела крыльцо — тоже новое, с перилами, — и детский велосипед, брошенный на дорожке.
— Вам кого?
Георгий смотрел мимо него, на окна. На окнах висели чужие занавески, жёлтые в мелкую клетку.
— А вы кто? И где моя мама?
Мужчина перевёл отвёртку из правой руки в левую.
— Я хозяин. Елисей. Мы дом в марте купили. — Он помолчал и посмотрел на Георгия внимательнее. — А вы, значит, сын. Людмила Андреевна говорила, что у неё сын в городе.
— Говорила, — повторил Георгий.
— Она в райцентре живёт, квартиру снимает. Адрес оставила, сюда иногда письма приходят, я пересылаю. И телефон новый, мы счётчики вместе переоформляли. Подождите.
Он ушёл в дом. Георгий стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на лавку у крыльца. Лавку сколотил его отец, толстые доски на двух чурбаках, и она стояла там же, где всегда, только кто-то её подкрасил.
Елисей вернулся с листком из блокнота.
— Садовая, четырнадцать, квартира девять. Телефон ниже.
Георгий не шевельнулся, и листок взяла я.
— Лавку оставили, — сказал Елисей, проследив за его взглядом. — Крепкая. Жалко ломать.
— Спасибо, — сказала я.
Георгий уже шёл к машине.
До райцентра было тридцать километров. Первые десять муж молчал, потом сказал, глядя на дорогу:
— Отцовский дом. Чужому мужику. И мне ни слова.
Я посмотрела на его руки. Он держал руль так, как держит рычаги в кабине, — плотно, всей ладонью, будто руль может вырваться.
— А как бы она тебе сказала, Гоша?
Он не ответил.
Шесть лет назад умер свёкор. У нотариуса Георгий написал отказ от своей доли в пользу матери, сам предложил: «Что я, у матери отнимать буду». Я тогда им гордилась. А через год он загорелся своим экскаватором. Двадцать лет на чужой технике, на чужих объектах, под чужим начальством — хотел наконец работать на себя. Сначала пришёл ко мне: возьми из типографии. Мы с Германом как раз взяли в лизинг новую печатную машину, на счету было пусто, и я отказала. Тогда он поехал к матери. Предложил продать дом, перебраться в город, к нам, а деньги вложить в машину.
Людмила Андреевна сказала: «Я из этого дома только вперёд ногами». Георгий сказал: «Тогда живи как знаешь». И положил трубку.
В его день рождения, через полгода, она позвонила сама. Телефон зажужжал на кухонном столе, Георгий посмотрел на экран и перевернул его лицом вниз. Телефон пожужжал и затих.
Первый год я звонила ей на праздники — от нас обоих, как я это называла. Свекровь отвечала коротко: «Спасибо. Передай Гоше, что я жива». На второй год я звонила реже. На третий у нас в типографии случилась тяжёлая зима, сорвался крупный заказчик, мы с Германом полгода латали дыры, и как-то вышло, что я не позвонила ни на Новый год, ни на Восьмое марта. Я убедила себя, что это их дело, матери и сына, и третий человек в нём лишний.
Так думать было удобно. Сейчас, с листком из чужого блокнота на коленях, я это понимала.
Дом на Садовой оказался серой пятиэтажкой у рынка. Квартира девять — на втором этаже. Людмила Андреевна открыла не сразу, в вязаной безрукавке, с очками на цепочке. Посмотрела на сына. Потом на меня. Потом снова на сына.
— Проходите. Обувь не снимайте, пол холодный.
Однокомнатная квартира была чужая, со старыми обоями и хозяйским сервантом, но кое-что я узнала: часы с кукушкой, которые висели в Клёнове над диваном, и вышитую дорожку на столе.
Георгий сел на край стула, не расстёгивая куртку.
— Дом продала, — сказал он.
— Продала.
— А мне сказать?
— Кому — тебе? — Людмила Андреевна поставила чайник. — Я тебе на день рождения звонила. Ты видел.
Он покраснел пятнами, как краснеет, когда ему нечего возразить.
— Крыша потекла позапрошлой осенью, — сказала она уже мне, будто отчитывалась. — Над верандой и над кухней. Дрова — машина сорок тысяч, а надо две. Я встаю в пять печь топить, к обеду спина не разгибается. Посчитала, посидела и продала.
— И где деньги? — спросил Георгий.
Свекровь посмотрела на него поверх очков.
— В банке. Положила до ноября, проценты хорошие. Квартиру присматриваю. Только всё дорого, а торопиться мне некуда.
— Сколько процентов дают? — спросил он, и я отметила, что спросил он про проценты, а не про спину.
— Хватает.
Я достала из сумки приглашение — Лёша сам выбирал, белое, с золотыми кольцами, мы печатали его у себя в типографии.
— Лёша женится. Четвёртого октября. Он очень хочет, чтобы вы пришли.
Людмила Андреевна взяла открытку, надела очки, прочитала. Долго держала в руках.
— Приду, — сказала она. — Я его с пелёнок нянчила. Приду.
Новый номер я записала при ней, и она проверила, правильно ли я записала, — посмотрела в мой телефон, шевеля губами.
У двери она сказала:
— Спасибо, Света.
Георгию — ничего. Только когда он уже спускался, окликнула:
— Гоша. Ты поседел.
Он остановился на ступеньке, не оборачиваясь.
— Ты тоже, мам.
После той поездки муж словно оттаял. Я сама это так называла — оттаял. В следующее воскресенье он поехал в райцентр один, отвёз матери мешок картошки и поменял на кухне смеситель. Потом ещё раз. Возвращался вечером тихий, сидел перед телевизором и не переключал каналы.
Я думала: вот, понадобилось чужое лицо в материнской двери, чтобы он испугался. Думала, что лучше поздно. Свекрови я теперь звонила по средам, вечером, после работы, и мы разговаривали минут по двадцать — про её давление, про цены на рынке, про Лёшину невесту Олесю.
На свадьбу Георгий привёз мать сам. Она была в синем платье, с брошкой, которую я помнила ещё по нашей собственной свадьбе. Посреди вечера Людмила Андреевна подошла к Лёше и вложила ему в руку толстый конверт. Лёша растерялся, обнял её. Я видела, как Георгий проводил этот конверт глазами — до самого внутреннего кармана Лёшиного пиджака.
Тогда я подумала: вспомнил, наверное, как мать и ему на свадьбу дарила. Мне хотелось думать именно так.
В середине октября Георгий привёз домой кровать. Односпальную, в коробках, с ортопедическим матрасом. Собрал её в Лёшиной комнате, которая стояла пустая с лета.
— Лёшка с Олесей приедут — где им спать, на раскладушке?
Лёша с Олесей снимали квартиру в двадцати минутах от нас и оставаться у нас ночевать не собирались. Но я не стала спорить. Кровать так кровать.
Через неделю, в понедельник вечером, муж положил передо мной на кухонный стол прозрачную папку.
— Глянь. Ты ж в договорах понимаешь.
Я понимала. Через мои руки за год проходило по сотне договоров — с заказчиками, с поставщиками бумаги и краски, с арендодателем. Я надела очки.
Договор купли-продажи. Экскаватор-погрузчик, две тысячи девятого года выпуска. Продавец — индивидуальный предприниматель из соседней области. Цена — два миллиона четыреста тысяч. Задаток — сто тысяч, уже внесён. Остаток — до восьмого ноября. Если покупатель не оплатит в срок, задаток остаётся у продавца.
— Задаток ты откуда взял?
— Свои. Премиальные копил.
Это я знала: свою заначку он держал на отдельной карте, и я в неё не лезла.
— А остальное?
— Шестьсот кредит одобрили. Остальное мама. — Он сказал это легко, как говорят о решённом. — Сама предложила. Говорит, чего им в банке лежать, пусть при деле работают.
Я перечитала пункт про задаток, хотя всё поняла с первого раза.
Сама предложила. Женщина, которая пять лет назад сказала «только вперёд ногами». Мне это не понравилось, но я тут же себя одёрнула. Люди меняются. Ей семьдесят девять, сын вернулся, сын ездит по воскресеньям, смеситель поменял. Может, она захотела ему помочь, пока может. Это её деньги и её решение. Не моё.
Я сделала то, о чём он просил. Подчеркнула карандашом, что нет пункта об осмотре техники до полной оплаты, и написала на полях, как его сформулировать. Посоветовала не переводить остаток, пока сам не посидит в кабине и не погоняет машину хотя бы час.
— Голова, — сказал Георгий и поцеловал меня в макушку. Последний раз он так делал лет десять назад.
Оригинал он забрал. Копия с моими пометками осталась у меня в рабочей папке.
Свекровь позвонила в пятницу, в начале восьмого. Я сидела в типографии над цветопробой — у нас шёл сезон, календари для заказчиков, и половина столов была завалена листами с месяцами.
— Светочка, я тебя не отвлекаю? Я на минуточку. Шкаф мой, который с зеркалом, в Лёшину комнату влезет? Гоша говорит, кровать там уже стоит, а шкафа нет. Мне без шкафа никак.
Я смотрела на лист с ноябрём. Вода в пруду на картинке получилась слишком синей.
— Влезет, — сказала я. — Людмила Андреевна, а вы когда…
— Да как деньги Гоше переведём, так хозяйке и скажу. Вклад шестого заканчивается. К середине ноября, думаю, переберусь. Ты не бойся, я много места не займу. Гоша сказал, ты днём заезжать будешь, у тебя ж своя работа, сама себе начальница. Мне много не надо — суп сварить да в аптеку.
— А деньги… все?
— А что деньги. Миллион семьсот лежит, мне-то они на что, если я при вас буду. Пусть сын при своей машине. Отец бы порадовался.
Я сказала, что у меня тут машина стоит, что позвоню в среду, как обычно. Положила трубку и долго сидела над ноябрём.
Кровать с ортопедическим матрасом. Договор, который я сама проверила. Конверт, за которым он следил на свадьбе. Воскресенья со смесителем. Всё это было одно.
Мать отдаёт сыну всё, что выручила за дом, а взамен получает кровать в нашей второй комнате, на пятом этаже без лифта, и меня. Мои дни, мой суп, мою аптеку. Меня в этом обмене никто не спрашивал. Меня в нём отдавали.
Георгий был дома, разбирал на полу в прихожей сумку — в понедельник он уезжал на объект.
— Мама звонила, — сказала я. — Спрашивала, влезет ли её шкаф в Лёшину комнату.
Он не поднял головы.
— Влезет. Я мерил.
— Ты мерил. А меня спросить?
— А чего спрашивать? — Он выпрямился. — Мать одна, в чужой квартире. Ты ж сама сколько лет: помирись, помирись.
— Помирись — это позвони. А не перевези её к нам и забери деньги.
— Я ничего не забираю. Она вкладывает. Я ей отдавать буду.
— Из чего?
— С работы. По тридцать в месяц.
— А днём с ней кто будет? Ты в понедельник уезжаешь на десять дней. Потом на две недели. У меня сезон, я до восьми.
— Ну ты ж хозяйка. График свой.
— Я совладелица, Гоша. У меня Герман, двенадцать человек и бумага на складе под чужие заказы. Я не могу днём кататься домой варить суп.
— Она тихая. Ей много не надо.
— Ей восемьдесят скоро. Пятый этаж без лифта. Ей надо.
Он бросил свитер обратно в сумку.
— Ты что, мать мою на улицу?
— Она не на улице. У неё квартира и деньги на свою собственную. Пусть купит себе — хоть здесь, рядом с нами, на первом этаже. Я помогу.
— На что? Однушка тут три с половиной.
— Значит, там, где ей по карману. Где у неё подруги и поликлиника.
— Значит, ты против.
— Я против того, что ты пообещал ей меня. Не спросив.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке.
— Это наши с матерью дела. Не лезь. Всё решено, она согласна, я согласен.
— Тогда я сама ей скажу, как мы живём.
— Только попробуй.
Он ушёл в комнату и включил телевизор. Громко. В выходные он был со мной подчёркнуто ласков, спросил даже, не купить ли мне новые сапоги. В понедельник уехал в пять утра.
Во вторник позвонил Лёша.
— Мам, ты чего бабушку не пускаешь? Папа звонил, говорит, ты упёрлась.
Я рассказала ему в трёх предложениях: про деньги, про машину, про мои дни. Лёша долго молчал.
— Мам, ну… я не знаю. Мы с Олесей сами на съёмной, у нас места нет. Разберитесь там как-нибудь.
Я его поняла. Ему было двадцать семь, он два месяца как женат, и больше всего он боялся оказаться следующим, к кому привезут шкаф с зеркалом.
В среду я позвонила свекрови, как обещала. Она ответила не сразу.
— Гоша сказал, ты не в духе, — сказала она сухо. — Я, Света, навязываться не буду, не бойся. Приедет — решим. Мне некогда, у меня сериал.
И положила трубку.
Я сидела на кухне и видела, как всё сложится. Шестого она переведёт деньги. В середине ноября приедет со шкафом к нашей двери. Дальше одно из двух: либо я открываю, и следующие годы мои дни принадлежат ей и супу, а Георгий в это время работает на своей машине по объектам, либо я не открываю, и тогда я та самая невестка, которая выставила за дверь старуху без денег и без дома. Георгий выигрывал в обоих случаях.
По телефону я не могла сказать ей ничего. В трубке она слышала бы мой голос, а понимала бы его словами: Света не в духе, Света против. Мне нужно было, чтобы она увидела не меня, а то, на что соглашается.
В четверг я зашла к Герману. Он сидел над сметой и не поднял головы.
— Мне нужна суббота.
— В субботу доводим тираж «Агрокомплекту». Ты же сама говорила, что зелёный на обложке капризный.
— Знаю. Ты справишься.
— А если нет?
— Тогда это на мне.
Он наконец посмотрел на меня.
— Семейное?
— Семейное.
— Езжай.
Вечером я достала из рабочей папки копию договора — с моими карандашными пометками на полях. Сфотографировала график выездов, который Георгий магнитом прилепил на холодильник: распечатка с его работы, до самого Нового года. В блокнот записала две цифры — миллион семьсот и тридцать тысяч. Делить не стала. Это я хотела оставить ей.
Никакой речи я не готовила. Каждый раз, когда начинала её мысленно, получалось похоже на собрание акционеров.
В субботу шёл мокрый снег, и дорога заняла почти три часа. Людмила Андреевна открыла и не отошла от двери.
— Гоша тебя прислал?
— Нет. Он на объекте. Я сама.
Она подумала и посторонилась.
На кухне я положила на стол распечатку графика.
— Это Гошины выезды до Нового года.
Она надела очки. Водила пальцем по строчкам.
— Десять дней… две недели… опять десять.
— Между ними — по три-четыре дня дома. А я с девяти до восьми в типографии. Сейчас без выходных, до самого Нового года, сезон.
— Гоша сказал, ты заезжать будешь.
— Я этого не говорила. Меня не спрашивали.
Она сняла очки.
— Так ты против, чтобы я у вас жила.
— Я против того, чтобы за меня обещали. Вы мне не чужая, Людмила Андреевна. Но я узнала, что вы к нам переезжаете, от вас. Про шкаф.
Она долго молчала. Потом кивнула на мою сумку, из которой торчала папка.
— А это что?
Я положила перед ней договор. Она читала медленно, держа лист далеко от глаз, хотя очки снова надела.
— Это его машина.
— Да. Остаток — до восьмого ноября. Если денег не будет, сто тысяч задатка останутся продавцу.
— Он говорил, отдавать мне будет по тридцать в месяц.
Она взяла с подоконника карандаш и на полях, рядом с моими пометками, стала делить в столбик, как когда-то учили в школе. Я смотрела в окно, на рынок, где мужики под навесом сгружали мешки.
— Пятьдесят семь месяцев, — сказала она. — Это ж пять лет без малого.
Карандаш она положила аккуратно, параллельно краю листа.
— Пять лет он мне не звонил. Теперь пять лет отдавать будет. — Она помолчала. — Если будет.
— Деньги ваши, — сказала я. — Отдадите — ваше право, я слова не скажу. Если захотите жить рядом с нами — купите себе квартиру, на первом этаже, на своё имя. Я договор посмотрю, я это умею. А если в Лёшину комнату — то это не ко мне. Это пусть Гоша решает, как он с вами днём сидеть будет.
Она не ответила. Встала, налила чайник, достала две чашки — свои, клёновские, с вишнями, я их помнила.
— Ты чай будешь?
Мы пили чай и почти не разговаривали. Один раз она сказала, глядя в чашку:
— Я дом продала, потому что сама. Сама топила, сама крышу латала. Думала — продам, хоть руки отдохнут. А Гоша приехал, смеситель мне поменял, и я как дура…
Она не договорила.
Когда за окном стало сереть, она поднялась.
— Ступай, Света. Темнеет, а дорога плохая. Я подумаю.
Договор она оставила у себя. Я не стала просить его обратно.
Уже в дверях она сказала:
— Шкаф-то… Хозяйка просила его оставить, если съеду. Нравится он ей.
Что это значило, я не поняла. Всю обратную дорогу я перебирала её слова и не могла решить, что она выберет. Её «я подумаю» могло значить что угодно.
Всю неделю свекровь не звонила. В среду я тоже не позвонила — теперь любой мой звонок был бы давлением, а решать она должна была без меня. Тираж «Агрокомплекту» ушёл в срок. Герман сказал только: «Зелёный держали, не переживай».
Пятого вечером вернулся Георгий — весёлый, пахнущий соляркой, с подарком для меня: коробкой конфет с заправки.
— Завтра с мамой в банк. Восьмого забираю машину.
— Я в субботу была у мамы.
Он замер с курткой в руке.
— И?
— Показала ей твой график. И договор.
Секунду он смотрел на меня. Потом коротко засмеялся.
— Мать слово дала. Это тебе не ты.
И пошёл в душ.
Шестого он уехал в шесть утра. Я весь день была в типографии, телефон лежал рядом с клавиатурой и молчал. Георгий вернулся в половине одиннадцатого. Положил ключи на полку и куртку снимать не стал.
— Не дала.
Я ждала.
— Сказала — квартиру себе будет брать. Сама. Вклад при мне продлила на месяц, прямо в окошке. Я ей: мать, ты что, я ж задаток отдал. А она: «Это ты, Гоша, без меня отдал».
Он посмотрел на меня.
— Довольна?
— Нет.
Это была правда. Довольной я себя не чувствовала. Было пусто и почему-то очень хотелось спать.
— Сто тысяч. Мои. Сгорят.
— Сгорят, — согласилась я.
— Займи у типографии. До весны. Раз уж влезла.
— Типография — не мой кошелёк, Гоша. Там Герман и двенадцать зарплат. И я туда не полезу ради машины, за которую ты хотел расплатиться мной.
— Я тебя ничем не оплачивал.
— Ты пообещал меня маме. Днём суп и аптека. Это была я.
Он постоял, потом прошёл мимо меня в Лёшину комнату и закрыл дверь. Спал он там — на той самой кровати с ортопедическим матрасом. Три ночи.
На четвёртый день я услышала, как он говорит по телефону в прихожей, вполголоса:
— Понял. Понял, говорю.
Продавец срок не продлил. Потом муж позвонил в банк и отказался от кредита. Через неделю он уехал на следующий объект, на казённой машине, как ездил двадцать лет. Про свой экскаватор он больше не заговаривал, а я не спрашивала.
Свекровь позвонила в среду. Сама, в семь вечера, как раньше звонила ей я.
— Света, тут однушку предлагают. На Победы, первый этаж, напротив поликлиники. Хозяева к детям в город переезжают. Посмотришь бумаги? Ты ж понимаешь.
Я посмотрела. Выяснилось, что в квартире до сих пор прописан взрослый сын хозяев, который давно живёт в другом городе. Хозяева махали руками — выпишется, куда денется. Я попросила внести в договор срок, к которому он должен выписаться, и придержать часть денег до этого дня. Хозяева поворчали и согласились.
На сделку я поехала с ней. Опять в будний день, опять в сезон. Герман только вздохнул и переложил на себя мою планёрку.
Вернувшись из следующего выезда, Георгий постоял в дверях Лёшиной комнаты и сказал:
— Убери эту кровать. Видеть её не могу.
Я позвонила свекрови.
— Людмила Андреевна, вам кровать нужна? Новая. На ней почти не спали.
Она помолчала.
— Гошина?
— Гошина. Он за неё платил.
И тут она засмеялась. Впервые с той субботы у калитки я услышала, как она смеётся, — хрипловато, будто сама удивилась.
— Вези.
В воскресенье я заплатила из своих водителю нашей типографской «газели», и кровать уехала в райцентр. На линолеуме в Лёшиной комнате остались четыре вдавленных квадратика от ножек.
Новоселье она устроила в конце декабря. Квартира на первом этаже была маленькая, но своя. Часы с кукушкой висели над столом, кровать стояла у окна, а на подоконнике — чашки с вишнями. Приехали Лёша с Олесей, Олеся привезла торт. Лёша весь вечер косился на меня, а уходя, обнял крепче обычного и ничего не сказал.
Когда молодые ушли и мы с Людмилой Андреевной мыли посуду, она спросила, не оборачиваясь от раковины:
— Гоша-то как?
— Работает. Номер ваш у него есть.
Она кивнула.
— Есть.
И больше про него не спрашивала.
Домой я вернулась поздно. Георгий сидел на кухне, перед выключенным телевизором, и вертел в руках телефон.
— Как она там? — спросил он, не поворачиваясь.
Раньше я бы рассказала. Про часы, про кровать у окна, про торт. Рассказала бы так, чтобы ему не пришлось ничего спрашивать самому, — за двоих, как пять лет звонила на праздники.
— Позвони и спроси. Номер у тебя есть.
Я ушла в Лёшину комнату. Она снова была пустая, только четыре квадратика на полу. Я села на подоконник и слушала, как на кухне долго ничего не происходит. Потом пискнули кнопки. Потом стало тихо — гудки.
— Мам, — сказал Георгий глухо. — Это я.
Я встала и закрыла дверь. Дальше был их разговор. В первый раз за все эти годы — без меня между ними.
– Твои кислые щи довели маму до изжоги! – рявкнул муж. Блокировка карт быстро лишила их изжоги.