Свои рабочие папки я нашла в коридоре, на шкафу, в пакете из-под картошки, рядом с коробкой ёлочных игрушек. Ноутбук лежал сверху крышкой вниз, и на крышке остался песок.
На моём столе, за которым я третий год сводила отчёты, на расстеленных газетах ровными рядами лежали яблоки. Антоновка с дачи, крупная, в тёмных точках. В комнате пахло так густо, что хотелось открыть окно.
— Им дозреть надо, — сказала свекровь из кухни, не дожидаясь вопроса. Надежда Семёновна всегда знала, у какой двери я остановилась. — На подоконник нельзя, там батарея, сварятся. А стол у тебя всё равно пустой стоит. Ты ж за ним только по вечерам.
По вечерам — потому что днём я работала. Это она тоже знала.
Я сняла пакет со шкафа, вытерла крышку ноутбука рукавом и села с ним на кровать. Яблоки трогать не стала. За четыре года я выучила: если переложить что-нибудь, что положила Надежда Семёновна, это будет считаться не уборкой, а заявлением.
За ужином она сказала:
— В субботу едем на дачу. Бочки перевернуть, воду слить, яблоки добрать, сколько осталось. Олег, на тебе насос. Владислава — банки.
— В субботу я дежурю, — ответила я. — Я в понедельник предупреждала.
— Предупреждала, — кивнула она. — А я тебе в понедельник ответила: отпросишься.
Олег резал хлеб. Он всегда резал его очень ровно, когда за столом начинало тянуть сквозняком.
— Влад, а поменяться ни с кем нельзя? — спросил он, не поднимая головы.
Нельзя было. Отопление дали в понедельник, и с понедельника наш отдел принимал по три тысячи звонков в день. Где-то не грело, где-то текло, где-то грело так, что люди сидели с открытыми окнами и звонили сказать, что они об этом думают. Девять операторов, отдельная линия для управляющих компаний и я. График дежурств на первые субботы сезона составляла я сама. Поставить себя в график, а потом себя же из него вычеркнуть — так у нас не делали.
Я так и сказала, только короче.
— Начальница, — произнесла Надежда Семёновна, будто пробуя слово на соль. — Ну раз начальница, вот и распорядись, чтоб тебя отпустили.
— В субботу мной распоряжаться некому, кроме меня.
Это было лишнее. Я поняла по тому, как она положила вилку: не бросила, а именно положила, рядом с тарелкой, параллельно ножу.
— Я тебе так скажу, Владислава. Ты живёшь в моём доме. Живёшь — значит, по моему порядку. Не нравится — тебя здесь никто не держит.
Олег намазал хлеб маслом, сверху положил сыр и откусил.
Эту фразу я слышала, наверное, раз сорок. Про то, что я вешаю бельё не той стороной. Про подругу, которая засиделась до половины десятого. Про сметану не той жирности. Надежда Семёновна произносила её всегда одинаково — без крика, почти ласково, как напоминают, что на улице холодно. И каждый раз после неё за столом становилось тихо, потому что ответить было нечего. Держать меня действительно никто не держал.
Я сказала «спасибо», вымыла тарелку и ушла в комнату к яблокам.
Четыре года назад мы с Олегом снимали однушку на Заречной за двадцать семь тысяч и ездили оттуда на работу по часу в одну сторону. Надежда Семёновна приехала к нам один раз. Посмотрела на плиту с отбитой эмалью, на хозяйский ковёр на стене, на квитанцию, приколотую магнитом к холодильнику, и за чаем сказала:
— Чужому дяде платите. Переезжайте ко мне. Олегова комната всё равно пустая. Коммуналку возьмёте на себя — и всё. Остальное откладывайте. Года за два на взнос соберёте, а там живите как хотите.
Я посчитала прямо на салфетке. Двадцать семь на двадцать четыре — шестьсот сорок восемь. Почти первый взнос. Мне показалось, что так не бывает. Олег сжал под столом мою руку, и я сказала «да». Сама сказала, никто меня не тянул. Я даже благодарила её — и, что хуже, искренне.
На следующий день после переезда я открыла вклад на своё имя и назвала его в приложении «Квартира». Двадцатого числа мы с Олегом переводили туда, кто сколько мог. Вклад на себя предложила оформить я: у Олега деньги имели свойство превращаться в «ну это же нужно было».
Первый год всё шло почти так, как обещано. Почти — потому что уже в ноябре выяснилось, что продукты «вы ведь тоже едите». Списки в магазин стала писать Надежда Семёновна, а оплачивать — мы. Это было справедливо, и я не спорила.
На второй год в ванной потекла труба под плиткой. Надежда Семёновна вызвала мастера, мастер сказал, что менять надо всё, и вечером на кухонном столе лежала смета.
— Вы ж тут моетесь, — сказала она. — Не я одна.
Сто девяносто тысяч ушли с «Квартиры» за один вечер. Олег сказал: «Влад, ну мы правда тут моемся». И это тоже было правдой.
На третий год была крыша на даче — «вы ж летом там отдыхаете». Отдыхали мы там с тяпкой, но крыша действительно текла. Сто двадцать тысяч. Потом холодильник — «в нём же ваши продукты». Пятьдесят пять.
А между этим шли правила. Стирка по средам и воскресеньям, потому что в остальные дни машинка «занимает ванную». Гости до девяти. Когда ко мне один раз приехала мама, Надежда Семёновна весь вечер просидела с нами на кухне, а потом сказала Олегу, что у неё не проходной двор. Мои кастрюли со съёмной квартиры переехали на балкон: у неё свои, хорошие. В отпуск мы два года подряд ездили на дачу, потому что «какое море, когда огурцы».
Каждое отдельное требование было почти разумным. Вклад всё-таки рос. Олег говорил: «Ещё чуть-чуть». И я сама когда-то сказала «да» и все четыре года считала, что живу здесь временно. А временное, как известно, терпят.
В субботу я ушла на работу в семь. На кухне на моём месте стоял пустой ящик для яблок, и чай я пила стоя. Когда вечером вернулась, квартира была пустой: они ещё не приехали с дачи. Я впервые за долгое время поужинала одна, за большим столом, и поймала себя на том, что сижу на краешке стула, как в гостях.
В понедельник ко мне в кабинет зашла Ольга. Она работала у меня шестой год, старшим оператором, и я ставила её на самые тяжёлые звонки: у Ольги был голос, на который трудно кричать. Она положила на стол заявление.
— Мужа переводят в Пермь, — сказала она. — Уезжаем тридцать первого. Две недели отработаю, как положено.
Я подписала. Мне было жаль её отпускать, и я сказала об этом. Ольга кивнула и не ушла.
— Владислава Ильинична, а вы никого не знаете, кому квартиру можно сдать? Нашу, на Литейной. Продавать не хотим, там ещё три года ипотеки. Через агентство боюсь — пустят кого попало, а мне потом из Перми разбираться. Мне бы человека, про которого я знаю.
— Сколько хотите?
— Тридцать. Плюс счётчики, там тысяч пять зимой выходит. С первого ноября. Только мне до следующей пятницы ответ нужен: в субботу агент придёт фотографировать.
Я сказала, что поспрашиваю. О себе я подумала раньше, чем она закрыла дверь. И сразу же — словами Олега: тридцать пять в месяц чужому дяде, это же деньги на ветер.
На линии загорелся вызов с пометкой «повторный», и я пошла в зал. Мужчина с Транспортной звонил третий раз за неделю: в квартире четырнадцать градусов, ребёнок спит в куртке. Он кричал на Катю, младшего оператора, а Катя сидела красная и повторяла: «Ваша заявка передана». Я взяла трубку.
У меня было правило, которому я учила всех новеньких: если человек звонит в третий раз, значит, первые два раза ему ответили, но ничего не сделали. Кричит он не на тебя, а на те два раза. Поэтому слушать надо не крик, а историю обращений.
Я открыла историю. Два звонка, оба закрыты одинаково: «Передано в управляющую компанию». Дальше — ничего. Я позвонила в управляющую сама, дождалась инженера и через сорок минут перезвонила мужчине с Транспортной: бригада будет до шести, стояк завоздушен. Он не сказал «спасибо». Он сказал: «Ну наконец-то хоть кто-то посмотрел». И положил трубку.
Вечером, когда я лежала с ноутбуком в комнате, где пахло яблоками, эта фраза вернулась ко мне. Я четыре года слушала, что говорит Надежда Семёновна. Но ни разу не открыла историю.
Все квитанции за квартиру свекрови я оплачивала со своего телефона. Можно было, конечно, открыть её лицевой счёт в нашей рабочей базе — дом был нашим абонентом, — но туда я не полезла бы, даже если бы горело: и не положено, и незачем. Всё, что мне было нужно, лежало в моём собственном банковском приложении.
Олег спал, отвернувшись к стене. Я выгрузила выписки за четыре года — по своей карте, по его карте, к которой у меня был доступ с самой свадьбы, и по «Квартире» — и начала сводить таблицу. Так, как свожу отчёты в сезон: по месяцам, по статьям, без эмоций.
Коммуналка за всю квартиру — не за нашу комнату, за всю — в среднем девять тысяч в месяц, зимой до тринадцати. Четыреста тридцать с лишним тысяч за четыре года.
С продуктами я старалась быть честной. Мы и на съёмной ели бы, поэтому я взяла только третью часть — ту, что приходилась на Надежду Семёновну. Вышло около девяти тысяч в месяц.
Отдельной строкой пошли ванная, крыша и холодильник. Триста шестьдесят пять тысяч.
Я сложила, поделила на сорок восемь и долго смотрела на цифру. Бесплатное жильё обходилось нам в двадцать пять с половиной тысяч в месяц. Квартира Ольги стоила бы тридцать пять — со счётчиками.
Потом я открыла «Квартиру». Шестьсот двенадцать тысяч. Без ванной, крыши и холодильника там лежало бы почти девятьсот восемьдесят. Мы бы уже собрали на взнос. Уже бы жили в своём.
В ванной мы мылись, это правда. Но ванна оставалась здесь, в квартире Надежды Семёновны. И крыша оставалась на её даче, и холодильник — на её кухне. А мы должны были когда-нибудь уехать. Я четыре года думала, что мы копим на квартиру. А мы копили на ремонт чужой.
Я сохранила таблицу и закрыла ноутбук. Не заснула до трёх.
Говорить с Олегом дома было нельзя: стены у Надежды Семёновны были тонкие, а слух хороший. В среду я позвала его в магазин за хлебом, и на обратном пути, в сквере, показала таблицу в телефоне.
Он смотрел долго. Потом сказал то, что я и сама себе говорила:
— Это не так считается. Мы бы и там коммуналку платили.
— Свою. За однушку. А тут — за трёшку. И за её комнату тоже.
— Ну и ванна… Мы ж ей пользуемся.
— Пользуемся. Пока живём. А деньги в ней останутся.
Он вернул мне телефон.
— Влад. Весной будет девятьсот. Весной съедем. В своё. Полгода осталось, неужели ты полгода не потерпишь?
— Весной будут окна. Или забор на даче.
— Не будет никаких окон, — сказал он и, кажется, сам в это верил.
Тогда я рассказала про Ольгу. Про Литейную, про тридцать тысяч, про первое ноября. Он остановился посреди дорожки.
— Тридцать пять в месяц, чтобы что? Чтобы мама обиделась? Она одна, Влад. Она нам четыре года помогала.
— Она нам четыре года сдавала комнату. Просто цену каждый раз называла новую.
— Не начинай, — сказал Олег.
И я не стала начинать. Ольге я в тот день не позвонила. Таблица лежала в телефоне, батон под мышкой, и до самого подъезда мы шли молча.
В воскресенье они вернулись с дачи с последними яблоками и с мешком моркови. Надежда Семёновна была в хорошем настроении — я давно научилась различать это по тому, как она снимала сапоги: не сидя на пуфике, а стоя, с размаху. За ужином она положила рядом с тарелкой телефон экраном вверх. На экране была кухня. Не наша — из каталога: светлые фасады, длинная столешница, барные стулья.
— Я тут подумала, — сказала она. — Зачем вам эта ипотека? Двадцать лет банку платить, проценты отдавать. Квартира эта всё равно Олегу останется, кому мне её ещё оставлять? Давайте сделаем по-человечески. Кухню, окна, вашу комнату. Чтобы жить, а не ютиться.
Олег перестал жевать.
— Мам, мы ж на взнос копим.
— На какой взнос, сынок? Вы его ещё пять лет собирать будете. — Она повернулась ко мне. — Окна я уже заказала. На все пять. Предоплату свою внесла, двадцать пять тысяч. Монтаж через две субботы, остаток при монтаже — сто сорок. С вклада отдадите, и сразу в доме тепло. Сама ж всё время говоришь, что от окна дует. А бригада на кухню после Нового года освободится, я договорилась.
Она говорила спокойно и даже с удовольствием. Наверное, ей казалось, что она делает нам подарок: предлагает остаться навсегда.
— Вклад на мне, — сказала я. — За окна в вашей квартире я с него платить не буду.
— «На мне», — повторила Надежда Семёновна и усмехнулась. — Олег туда тоже клал. Или ты и его деньги уже к рукам прибрала?
— Мы клали оба. Поэтому я и не отдам их без него. И без себя.
— Это ты ему голову морочишь. — Голос у неё не поднялся ни на тон. — Тебе тут всё не так. Стол не тот, стирка не та, свекровь не та. Ну так я тебе давно сказала. Не нравится — тебя здесь никто не держит.
Я посмотрела на Олега. Он смотрел в тарелку. Он не сказал «мама, хватит» и не сказал «Влада права». Он ждал, когда это закончится, — как ждал четыре года.
И тут я вдруг услышала эту фразу так, как она была сказана. Не как угрозу — как условие. Меня здесь никто не держит. Значит, я могу уйти. Странно, что я ни разу не пробовала поверить ей на слово.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо за ужин.
В понедельник в восемь утра, ещё на остановке, я набрала Ольгу.
— Квартира свободна? Я про себя.
Ольга помолчала секунду — наверное, просто удивилась, — и сказала, что ждёт меня после работы.
До семи я принимала звонки: в сезон отдел не отпускает раньше. На Литейную приехала уже в темноте. Пять остановок на трамвае от нашей конторы, третий этаж, окна во двор. Однокомнатная, небольшая, с чистым линолеумом и красным чайником, который Ольга оставляла: «В Перми новый купим». У окна стоял стол. Пустой.
Я провела по нему ладонью и поняла, что уже решила.
Ольга распечатала договор найма — простой, на двух листах. Мы прочитали его вместе, я подписала, и прямо в прихожей перевела тридцать тысяч залога. Со своей зарплатной карты, не с «Квартиры». Ключи Ольга обещала отдать тридцать первого, в день отъезда.
— Владислава Ильинична, — спросила она уже в дверях, — а муж-то не против?
— Муж пока не знает, — сказала я.
Ольга кивнула и больше ничего не спросила. За это я её тоже ценила.
Дома я дождалась, пока Олег выйдет из душа, закрыла дверь нашей комнаты и сказала, глядя на яблоки:
— Я сняла квартиру. С первого ноября переезжаю.
Он сел на кровать с полотенцем в руках.
— Ты… одна?
— Я тебе в среду предлагала вместе. Ты сказал — не начинай.
— И ты решила за меня.
— За тебя — нет. За себя.
Он молчал, и я договорила то, что продумала в трамвае:
— Вклад наш общий, я его не трогаю. Аренду первые месяцы буду платить сама, со своей зарплаты. Если останешься — потом спокойно поделим «Квартиру» пополам. Если поедешь со мной — будем копить дальше. Только на своё, а не на мамины окна.
— Ты понимаешь, что с мамой будет?
— Понимаю. У неё будет своя квартира. Она ведь сама всегда так говорит.
Олег лёг, отвернувшись к стене, и до утра мы не разговаривали. Я лежала и слушала, как за стеной Надежда Семёновна смотрит сериал — негромко, чтобы слышать, что делается в доме.
Утром я сказала ей сама. Не хотелось, чтобы она узнала через Олега или через закрытую дверь.
— Надежда Семёновна, с первого ноября я съезжаю. Коммуналку за октябрь оплачу, за ноябрь уже нет.
Она чистила морковь у раковины и не обернулась.
— Скатертью дорога, — сказала она. — Только Олег никуда не пойдёт.
— Это пусть Олег скажет.
— Посмотрим, сколько ты там за свои деньги протянешь.
Нож у неё в руке не сбился ни разу.
Следующие дни были странными. На работе шёл второй пик — включили последние районы, — и домой я приходила к девяти. Каждый вечер складывала в коробки то, что было моим. Оказалось, этого немного: одежда, книги, рабочие папки, кастрюли с балкона, которые четыре года стояли в пакете. Надежда Семёновна со мной не разговаривала, но ужин ставила на троих. Олег ел молча и уходил к себе раньше меня.
В субботу ей позвонили из оконной фирмы. Я была дома — дежурство в ту субботу стояло у Кати. Надежда Семёновна выслушала, сказала «да-да, конечно» и протянула телефон Олегу:
— Сынок, поговори, они про оплату. Ты ж платить будешь.
Олег взял трубку, и в тишине кухни было слышно, как бодро говорит менеджер: монтаж в субботу двадцать пятого, бригада к девяти, остаток при монтаже — сто сорок тысяч, договор оформлен на Надежду Семёновну…
— Подождите, — сказал Олег. — А заказывали вы когда?
Менеджер назвал дату. Олег сказал «спасибо», положил телефон на стол и посмотрел на мать.
— Ты заказала их за неделю до того, как с нами поговорила.
— А чего с вами говорить? Вы бы всё равно…
Она не договорила. Олег постоял ещё немного и ушёл в нашу комнату. Я пришла туда через минуту. Он сидел на кровати среди моих коробок и вертел в пальцах скотч.
— Она не собиралась спрашивать, — сказал он, не мне, а будто себе. — Она просто сказала, сколько мы должны.
Я ничего не ответила. Всё, что я могла сказать, он уже видел в таблице.
— Я скажу ей, что за окна мы платить не будем, — сказал Олег и вышел.
Что он ей сказал, я не знаю. Через стену доносились только голоса — его, глухой и ровный, и её, сначала быстрый, потом всё медленнее. Потом хлопнула дверь её комнаты. К ужину Надежда Семёновна не вышла, и тарелки на столе стояли только две.
Олег вернулся поздно, сел рядом и долго молчал.
— Я с тобой, — сказал он наконец. — Только коробки у тебя слабые. Завтра возьму на работе нормальные.
Первого ноября мы переезжали на «газели» с водителем, который всё время торопился. Надежда Семёновна стояла в прихожей в халате и смотрела, как Олег выносит последние коробки. Я положила свой ключ на полку под зеркалом, рядом с её расчёской.
— Я ж тогда не всерьёз говорила, — сказала она вдруг. — Сколько можно к слову цепляться.
— Я знаю, — ответила я. — Я тоже четыре года думала, что не всерьёз.
Она посмотрела на ключ, потом на меня. Я ждала чего угодно — той самой фразы, упрёка, хлопнувшей двери. Но она сказала:
— Яблоки хоть возьмите. Пропадут ведь.
Я взяла пакет антоновки и спустилась к машине.
То, что было дальше у Надежды Семёновны, я знаю от Олега. По средам он ездил к ней после работы — сам так решил, и я не спорила.
Монтаж двадцать пятого она перенесла. Потом пересчитала заказ: вместо пяти окон поставили два — на кухню и в её комнату. Заплатила из своих, из тех, что лежали «на чёрный день». Часть предоплаты ушла на пересчёт, и об этом она говорила Олегу трижды. Бригада на кухню так и не пришла: «А зачем мне одной кухня, как в журнале».
В середине ноября ей пришла первая квитанция, которую никто не оплатил за неё. Она позвонила Олегу и спросила, как это делается через телефон. В среду он установил ей приложение и показал, куда нажимать. Вернулся домой задумчивый и сказал:
— Она не знала, сколько у неё выходит за отопление. Четыре года не знала.
Двадцатого числа Олег сам перевёл деньги на «Квартиру». Я не напоминала.
В последнее воскресенье ноября у меня зазвонил телефон.
— Владислава, — сказала Надежда Семёновна, — я тут на рынке, рядом с вами. Можно зайду?
За четыре года она ни разу не спросила, можно ли ей войти в комнату, где мы спали. Я сказала: можно.
Она пришла с пирогами в полотенце. Разулась в маленькой прихожей, прошла на кухню, посмотрела на Ольгин красный чайник, потом в комнату — на занавески.
— Шторы бы потемнее, — сказала она. — С улицы ведь всё видно.
— Нам так нравится, — ответила я.
Она помолчала. Я видела, как ей хочется сказать ещё что-нибудь — про шторы, про чайник, про то, что пол здесь холодный. Она открыла рот и закрыла.
— Ну, вам жить, — сказала она и села за кухонный стол.
Мы пили чай. Олег рассказывал про работу, Надежда Семёновна — про соседку, у которой тоже меняли окна и тоже не все. Ни одной вещи в доме она не переложила.
Уходя, она задержалась у стола в комнате. На нём стоял мой ноутбук, лежали рабочие папки, а с краю — миска с антоновкой.
— Дошли яблоки-то?
— Дошли.
Она кивнула и пошла обуваться.
Я закрыла за ней дверь своим ключом и вернулась к столу дописывать отчёт за неделю. Звонков стало меньше: отопление дали уже везде, и люди перестали звонить.
«Семь лет была любимой невесткой, пока не купила квартиру»