— С понедельника ты у мамы ночуешь, — сказал Сергей так, будто речь шла о замене лампочки в коридоре.
Ольга медленно подняла голову от кружки с остывшим чаем.
— Ещё раз.
— У мамы ночевать будешь. Хотя бы первое время. Врач сказал, ей нельзя одной. После падения голова кружится, давление скачет. Кто-то должен быть рядом.
— Кто-то — это, конечно, я, — кивнула Ольга. — Очень удобно. Как доставка из пункта выдачи: заказал — привезли.
Сергей раздражённо стянул куртку, бросил её на табурет и полез в холодильник. Холодильник был почти пустой: контейнер с гречкой, банка огурцов, половина батона, пачка кефира. Обычный конец месяца. На кухне пахло жареным луком, кошачьего запаха не было только потому, что кошки у них не было и не предвиделось.
— Не начинай, Оль.
— Это ты начал. С порога. Даже ботинки не снял, а уже распределил меня по адресам.
— Я не распределил, я сказал, как надо. У мамы реальная проблема.
— У меня тоже. У меня работа. У меня дом. У меня дочь, между прочим. У меня поясница, которая от твоих «как надо» давно в кредит живёт.
Сергей хлопнул дверцей холодильника.
— Не утрируй. Ты на удалёнке три дня в неделю.
— Да? А два дня я, видимо, призрак на ресепшене. И бухгалтерию магазина, наверное, тоже призрак сверяет. Серёж, ты сейчас мне предлагаешь не помощь, а переезд в чужую квартиру под видом семейного долга.
Он сел напротив. Лицо у него было усталое, но не растерянное. Это злило больше всего. Когда человек заранее уверен, что ты прогнёшься, у него даже морщины на лице располагаются как-то по-хозяйски.
— Послушай спокойно. Светка с маленьким. У Алёны ипотека и смены. Я с утра до ночи в сервисе. Ну кто ещё?
— Соцработник. Сиделка. Частная патронажная служба. Соседка за деньги. Да хоть объявление в подъезд. Мир, Серёжа, давно придумал способы, как люди помогают больным родственникам, не уничтожая при этом одного самого удобного члена семьи.
— На сиделку денег нет.
— А на новую зимнюю резину в ноябре были.
— Это другое.
— Конечно. Колёса — святое. Жена — расходник.
Сергей сжал челюсть.
— Ты сейчас специально всё выворачиваешь.
— Нет. Я впервые не поддакиваю. Тебе кажется, что это выворачивание.
Он помолчал, потом заговорил уже тем самым тоном, от которого у Ольги всегда начинало дергаться веко: тоном взрослого разумного человека, вынужденного объяснять очевидное капризному подростку.
— Маме семьдесят два. Она одна. После того как её выписали, врач прямо сказал: не оставлять. Ты же не бесчеловечная.
— Очень удобный приём, — тихо ответила Ольга. — Сразу между строк: если не согласна — значит бесчеловечная. А если я спрошу, где были твои человечные сёстры все те годы, когда твоя мама поливала меня при каждом удобном случае, я буду мелочная, да?
— Да никто тебя не поливал.
Ольга засмеялась коротко и зло.
— Конечно. «Оленька у нас девочка нервная», «Оленька опять котлеты пересушила», «Оленька в сорок лет всё бегает на работу, будто муж не кормит». Это не поливала. Это у Нины Павловны, видимо, была поэтическая манера общения.
— Ты опять припоминаешь старьё.
— Старьё — это советская стенка у неё в комнате. А унижение, которое повторяется годами, — это не старьё. Это привычка.
Сергей провёл ладонью по лицу.
— Давай без истерики.
— Я ещё даже не начинала.
В прихожей щёлкнул замок. Ольга вздрогнула.
— Ты кого-то ждал?
— Света и Алёна должны были заехать, — сказал Сергей и отвёл глаза.
— А. Прекрасно. То есть это не разговор мужа с женой. Это выездная комиссия.
На кухню одна за другой вошли сёстры: Света — в пуховике нараспашку, с пакетом из аптеки; Алёна — с гладким лицом человека, который привык говорить неприятные вещи и потом удивляться, что на него обижаются.
— Мы не вовремя? — спросила Алёна, хотя по виду было ясно: именно вовремя, ради этого и приехали.
— Очень вовремя, — сказала Ольга. — Я как раз узнаю о своей новой должности.
Света быстро присела на краешек стула.
— Оль, ну чего ты сразу? Маме правда тяжело. Мы же не из вредности.
— Конечно, вы из оптимизации. Бесплатный персонал всегда лучше платного.
Алёна сняла перчатки, аккуратно положила их на подоконник.
— Не надо сейчас язвить. Ситуация серьёзная.
— А вы не надо делать вид, что я в вашей семье единственная безотказная техника. Я не стиральная машина с режимом «бабушка круглосуточно».
Света вздохнула.
— Ну а кто? У меня Артёмка, ему три года. Я даже в туалет одна не хожу. Алёна в поликлинике в две смены.
— А я, значит, сижу дома, крашу ногти и смотрю, как снег тает? — Ольга повернулась к Сергею. — Ты им уже объяснил, что у меня полноценная работа? Или в вашей версии я «немножко подрабатываю за компьютером»?
Алёна поджала губы.
— Ты можешь взять ноутбук и сидеть у Нины Павловны. Что сложного?
— Точно. И заодно менять ей памперсы между отчётами, мерить давление под звонки клиентов и спать в проходной комнате на раскладушке, где пружины впиваются в позвоночник, как старая родня в совесть.
— Ну ты драматизируешь, — сказала Света.
— Нет, это вы умаляете.
Сергей стукнул пальцами по столу.
— Хватит. Мы не о твоих чувствах сейчас, а о маме.
Ольга уставилась на него, будто увидела незнакомого человека.
— То есть мои чувства официально сняты с повестки? Прекрасно. Тогда и мой ресурс тоже.
Алёна посмотрела на брата.
— Серёж, скажи прямо. Оля боится ответственности. Вот и всё.
— Я не боюсь ответственности, — ответила Ольга. — Я боюсь, что меня опять назначат крайней, а потом ещё скажут, что мало улыбаюсь.
Света вспыхнула:
— Да никто тебя крайней не делает! Но семья — это когда помогаешь, а не считаешь, кто кому когда сказал что-то не то.
— Не то? Свет, твоя мать на поминках моего отца сказала моей маме: «Ну хоть теперь Ольга к семейной жизни серьёзнее отнесётся». У меня отец в гробу лежал, а Нина Павловна воспитательную работу проводила. Это у вас называется «что-то не то»?
На секунду стало тихо. Света отвела взгляд. Алёна же только плечом дёрнула.
— Мама человек прямой.
— Прямой — это когда без виляний. А когда чужого человека годами клюют в печень, это не прямота. Это характер с душком.
Сергей повысил голос:
— Ольга!
— Что — Ольга? При них нельзя правду говорить? Только распределять меня можно?
В дверях кухни появилась Полина, их пятнадцатилетняя дочь: взъерошенная, в длинной футболке, с телефоном в руке и сонным, но уже настороженным лицом.
— Вы вообще нормальные? — спросила она. — Полдома слышит.
Ольга сразу смягчила голос:
— Иди в комнату, Полин. Мы сами.
— Не сами, похоже. Тут консилиум.
Света натянуто улыбнулась:
— Полин, бабушке плохо. Мы решаем, как ей помочь.
— Так помогайте, — пожала плечами Полина.
Сергей посмотрел на дочь так, будто внезапно нашёл козырь.
— Вот. Даже Полина понимает.
Ольга почувствовала, как внутри что-то резко, холодно встало дыбом.
— Только не смей.
— Что не смей? — Сергей уже пошёл по опасной тропинке, сам ещё не понимая, что под ним не тропинка, а лёд. — Полина взрослая. Каникулы через неделю. Может после школы ездить, посидеть, чай сделать, лекарства напомнить. Ей полезно.
— Нет, — сказала Ольга.
— Да почему сразу нет? Это семья. Это её бабушка.
— Потому что моя дочь — не санитарка. Потому что у неё экзамены на носу. Потому что я не позволю, чтобы вы на неё повесили то, от чего сами уворачиваетесь.
Полина побледнела.
— Пап, я не поеду жить к бабушке. Сразу нет.
Сергей поморщился.
— Никто не говорит жить. Просто помочь.
— «Просто помочь» у вас всегда значит «пока не развалишься», — бросила Полина. — Я видела, как мама после бабушкиных дней приходила. Ей потом два дня молчать хотелось.
Алёна резко повернулась к девочке:
— Нехорошо так говорить о старших.
— А нехорошо делать вид, что мама ничего не делает, — отрезала Полина.
Света всплеснула руками:
— Да что вы все как на войне? Мы про больного человека!
Ольга встала.
— Нет, Света. Мы про то, как вы дружно решили, что удобнее всего сдать меня в аренду. Ещё и дочку туда же. Это уже не просьба. Это наглость.
Сергей тоже поднялся.
— Сядь. Мы ещё не договорили.
— А мне не о чем больше договариваться.
— Ты сейчас ведёшь себя как чужая.
— Очень смешно слышать это в доме, где меня двадцать лет держали на дистанции и вспоминали про «семью», когда надо бесплатно помыть окна, посидеть в больнице, отвезти, привезти, забрать, подержать, стерпеть.
Алёна холодно сказала:
— Ты просто не любила нашу мать, вот и всё.
— А ваша мать когда-нибудь пыталась сделать так, чтобы её было за что любить? Или уважения достаточно только по паспорту и возрасту?
Сергей ударил ладонью по столу так, что звякнула кружка.
— Всё! Достала! У матери давление, а ты сводишь счёты!
— Нет, Серёжа, счёты сводите вы. Со мной. Годами. И я только сейчас перестала делать вид, что это нормально.
Он смотрел на неё с таким раздражением, будто она подвела его в очень важный момент и испортила заранее утверждённый семейный сценарий.
— Хорошо. Прямо скажу. Я рассчитывал на тебя.
— Вот. Наконец честно. Не на помощь, не на совместное решение. Ты рассчитывал. Как на табуретку: стоит в углу, пока не понадобилась.
— Это уже хамство.
— Нет, это инвентаризация.
Полина вжалась в дверной косяк.
— Мам…
Ольга обернулась к ней:
— Иди собирай рюкзак. Поедем к бабушке Люде.
Сергей опешил.
— В смысле — поедем? Куда поедем?
— Туда, где меня не распределяют по квадратным метрам и обязанностям. Переночуем у мамы. А дальше посмотрим.
— Ты из-за этого спектакль устраиваешь?
— Спектакль — это когда люди изображают заботу и одновременно делят чужое время, силы и жизнь. Я — закрываю занавес.
Света вскочила:
— Да ты совсем уже! Бросаешь мужа в такой момент?
— Мужа? — Ольга усмехнулась. — А где он тут? Я вижу сына Нины Павловны, брата Светы и Алёны, организатора бесплатного ухода. Мужа пока не наблюдаю.
Сергей шагнул к ней.
— Только попробуй уйти.
— Не угрожай мне при ребёнке.
— Я не угрожаю. Я говорю: ты разрушаешь семью.
— Семью разрушают не отказываться молча помирать на чужой кухне. Семью разрушают, когда одного человека считают обязанным всем просто по умолчанию.
Полина уже убежала в комнату. Послышался звук выдвигаемого ящика.
Алёна процедила:
— Запомни, Оля. Такое не забывается.
— Я знаю. Именно поэтому и ухожу. Чтобы наконец перестать запоминать всё это телом.
Через пятнадцать минут Ольга застёгивала куртку в прихожей. Полина стояла рядом с рюкзаком. Сергей не помогал, только смотрел тяжелым взглядом человека, который ещё надеется, что упрямый бытовой предмет одумается и вернётся на место.
— Последний раз спрашиваю, — сказал он. — Ты остаёшься?
— Последний раз отвечаю: нет.
— Тогда не надо потом делать вид, что тебя выставили.
— Не переживай. Вид у меня сейчас только один — уставший.
Они вышли в сырой мартовский вечер. Во дворе таял серый снег, возле мусорки копались вороны, у подъезда курил сосед в спортивных штанах и с таким любопытством посмотрел на чемодан, будто сериал ему прямо в окно выгрузили. В такси пахло ёлочным освежителем и мокрыми ковриками.
Полина всю дорогу молчала, потом тихо спросила:
— Вы разведётесь?
— Не знаю, — честно ответила Ольга. — Сейчас я знаю только одно: когда на тебя садятся всем весом, надо вставать. Иначе потом уже не встанешь.
— Бабушка Нина правда так плохо себя чувствует?
Ольга посмотрела в тёмное окно.
— Ей плохо. Но не настолько, чтобы ради этого ломать ещё три жизни. Это разные вещи.
У Людмилы Васильевны, матери Ольги, пахло валерьянкой, постиранным бельём и жареной картошкой. Маленькая двушка на первом этаже, коврик у двери, баночки с крупами по ранжиру, телевизор на кухне говорил сам с собой. Людмила Васильевна открыла в халате и тапках, выслушала за три минуты, прищурилась и сказала только:
— Разделись. Полину кормить. Тебе чай покрепче. Потом будем ненавидеть родственников по списку.
Полина даже хмыкнула. Это был хороший знак.
Ольга только присела на диван, как зазвонил телефон. На экране высветилось: «Нина Павловна». Она машинально хотела сбросить, но рука остановилась.
— Возьми, — сказала мать. — Иногда самое интересное начинается после скандала.
Ольга включила громкую связь.
— Слушаю.
Из трубки донёсся сухой, знакомый голос, только теперь без привычного металла, будто кто-то выкрутил громкость, но не характер.
— Ты где?
— У мамы.
— Правильно. Сиди там.
Ольга переглянулась с матерью.
— Не ожидала от вас поддержки.
— Не льсти себе. Я звоню не поддерживать, а чтобы ты сдуру назад не попёрлась и девчонку не тащила ко мне.
Ольга медленно выпрямилась.
— Простите?
— Ты слышала. Полину сюда не отправляй. И сама не приезжай ночевать. Я в своём уме.
В трубке что-то звякнуло — видимо, стакан.
— Нина Павловна, — осторожно сказала Ольга, — Сергей сказал, врач велел вас не оставлять одну ни на минуту.
— Врач велел неделю контроль, давление, таблетки и ходить с палкой, а не устраивать из меня лежачий фонд. Ко мне завтра приходит участковая медсестра и соцработника я уже вызвала через соседку. Ты думаешь, я совсем дурочка?
Людмила Васильевна подняла брови. Полина перестала жевать.
— Подождите, — сказала Ольга. — Тогда зачем всё это?
— Потому что мои дети, кроме тебя, привыкли думать, что если говорить уверенно, то это уже решение. А ещё потому, что Светке срочно нужны деньги, Алёна влезла в кредит, а Серёжа… — Нина Павловна замолчала, тяжело выдохнула. — Серёжа всегда самый удобный для убеждения. С детства. Нажми на совесть — и готово.
— Какие деньги? — спросила Ольга.
— С моей карты уже три месяца снимают «на лекарства». Только лекарств у меня дома на три коробки, а пенсия тает как снег у теплотрассы. Сегодня соседка принесла выписку из банкомата. Я, знаешь ли, очки надеваю не только на кроссворд.
На кухне стало очень тихо.
— Вы хотите сказать, — медленно произнесла Ольга, — что они использовали ваши деньги?
— Я хочу сказать, что все вокруг вдруг очень полюбили слово «надо». Надо маме помочь, надо квартиру потом не бросать, надо Олю попросить, надо девочку приучать к заботе. Когда у людей слишком много «надо», обычно это значит, что своё «не хочу» они уже спрятали в чужой карман.
Ольга не сразу нашла голос.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что ты первая за все эти годы сказала «нет» вслух. Остальные или клянчат, или врут, или молчат. Слушай внимательно. Завтра в одиннадцать приезжай. Одна. Мне нужен свидетель, а не сиделка.
— Свидетель чего?
— Того, как я раздаю любимым детям подарки за их заботу.
Связь оборвалась.
Людмила Васильевна медленно поставила чашку.
— Вот это уже интересно.
Полина округлила глаза:
— Я говорила, папины тёти мутные.
— Не тёти, а тётки, — машинально поправила бабушка. — Тёти — это в мультиках.
Ольга плохо спала. Под утро ей казалось, что весь прошлый день был сном на нервной почве. Но в десять сорок она уже стояла у подъезда Нины Павловны с пакетом мандаринов, которые в такой ситуации были совершенно не к месту, но идти с пустыми руками казалось глупо.
Дверь открыла сама Нина Павловна — в халате, с палкой, бледная, но собранная.
— Заходи. Обувь снимай. Мандарины на стол. Вид у тебя, как у человека, который всю ночь мысленно увольнял родственников.
— Недалеко от правды.
— Хорошо. Будешь бодрее. Сейчас приедут твои.
— «Мои»?
— Ну а чьи? Мои-то уже вчера закончились.
Ольга впервые за двадцать лет чуть не улыбнулась при свекрови.
Через десять минут пришли все: Сергей — мрачный, невыспавшийся; Света — с настороженно-сладким лицом; Алёна — с папкой, что уже само по себе пахло мерзостью. Нина Павловна сидела в кресле у окна, палка лежала под рукой, как указка у строгой учительницы.
— Что за срочность? — спросил Сергей. — И почему Оля здесь?
— Потому что у Оли есть слух и память, — ответила Нина Павловна. — Чего не скажешь о некоторых родных.
Алёна села, не снимая пальто.
— Мама, тебе нельзя нервничать.
— Тогда не нервируй меня видом своей папки. Что там?
— Ничего такого. Документы. На всякий случай.
— На какой? На случай, если я резко помру и не успею спросить, почему из моей пенсии сделали общественный кошелёк?
Света побледнела.
— Мам, ты чего?
— Того. Выписку я видела. С февраля снято сто двенадцать тысяч. На что?
Сергей резко повернулся к сёстрам:
— Какие ещё сто двенадцать?
Алёна тут же заговорила быстро, жёстко:
— На лекарства, на такси, на анализы, на продукты. Ты думаешь, это всё бесплатно?
— Не ври, — сказала Нина Павловна. — Анализы мне по ОМС. Продукты мне Оля возила и соседка Марина Петровна. Такси два раза было, и я за них отдавала наличкой. Ещё варианты?
Света затараторила:
— Мам, ну мы же не себе! Просто брали, когда надо, потом бы вернули…
— Когда? После продажи квартиры? — спросила Нина Павловна.
Сергей медленно перевёл взгляд на Алёну.
— Какой продажи квартиры?
Вот тут Ольга увидела на его лице то, чего не было вчера: не злость, не давление, а тупое, запоздалое понимание, что его завели в игру, правил которой он не знал.
Алёна раздражённо выдохнула:
— Да не надо делать драму. Мы обсуждали, что если маме будет тяжело одной, логично продать эту двушку и купить что-то поменьше ближе к Свете или к нам. Остаток распределить на уход.
— Остаток распределить, — повторила Нина Павловна. — Красиво звучит. Особенно если не уточнять, кому и сколько в карман прилипнет по дороге.
Сергей сел на стул так резко, будто ноги у него подломились.
— Вы мне сказали, что денег на сиделку нет.
— Их и нет свободных, — огрызнулась Алёна. — Всё дорого.
— У мамы вклад, — спокойно сказала Нина Павловна. — Был. Пока я его не закрыла вчера и не перевела на отдельный счёт, к которому ни у кого из вас доступа нет.
Света вскинулась:
— Мам, ты нам не доверяешь?
— А должна? После того, как вы мне заботу в банкомат конвертировали?
Сергей повернулся к Ольге. Вид у него был такой, будто он хочет что-то сказать, но язык всё ещё стоит в очереди за мозгами.
Ольга молчала. Сейчас не её реплика была.
Нина Павловна постучала палкой по полу.
— Теперь главное. Оля ко мне жить не переезжает. Полина сюда не приезжает. Соцработник оформлен, сиделка на три часа в день — с понедельника. Оплачу сама. Если кому-то это не нравится, может поплакать на лестнице, там акустика хорошая.
Алёна вспыхнула:
— То есть тебе эта чужая баба дороже родных детей?
— Эта «чужая баба», — очень медленно произнесла Нина Павловна, — двадцать лет терпела моё дурное воспитание, привозила мне суп, когда вы были заняты своей важной жизнью, и единственная вчера не начала юлить. Сказала «нет». Жёстко. По делу. И знаешь, что самое неприятное? Она оказалась честнее всех нас.
Ольга почувствовала, как её буквально качнуло. Не от нежности — от неожиданности.
Света уже плакала.
— Мам, ну мы же не со зла…
— А мне от вашего добра уже дурно. Света, ты из моей карты гасила карту мужа. Алёна, ты закрывала кредит за машину. Серёжа… — она посмотрела на сына. — А ты, сынок, как всегда, решил, что самая удобная жертва и есть решение.
Сергей опустил голову.
— Я думал, так действительно надо.
— Вот именно. Ты у нас всегда думаешь словом «надо», а потом удивляешься, почему рядом никому жить не хочется.
Повисла пауза. За окном хлопнула дверь подъезда, сверху кто-то двигал табуретки, на кухне капал кран. Обычная жизнь шла своим мерзко-равнодушным ходом.
Потом Сергей поднял глаза на Ольгу.
— Я вчера… переборщил.
— Это ты сейчас так называешь попытку отправить меня и дочь в бесплатный уход?
— Я виноват, — глухо сказал он. — И перед тобой, и перед Полиной. Я не проверил. Просто… впрягся.
— В меня, Серёжа, ты впрягся, — ответила Ольга. — Не в проблему.
Алёна встала.
— Ну ясно. Все плохие, одна Оля святая.
— Нет, — устало сказала Ольга. — Просто я первая перестала вам подыгрывать.
Нина Павловна кивнула на дверь.
— Идите все. Кроме Оли. С вами потом отдельно поговорю через нотариуса, так доходчивее.
Света всхлипнула:
— Мам…
— Всё. Сцена окончена. Билеты были бесплатные, выводы платные.
Когда за остальными закрылась дверь, Ольга и Нина Павловна остались вдвоём. Несколько секунд они просто молчали. В этой тишине не было тепла, но и прежней вражды тоже не было. Скорее, перемирие двух людей, которые слишком долго видели друг в друге не того.
— Я вас никогда не любила, — честно сказала Ольга.
— А я и не напрашивалась, — так же честно ответила Нина Павловна. — Но несправедлива к тебе была. Это да.
— Почему?
Старуха поморщилась.
— Потому что ты не растворялась. А я выросла в таком времени, где хорошая женщина — это та, которой нет слышно. Меня саму так учили. Ты меня раздражала своей отдельностью. Смешно, да? А оказалось, только на отдельного человека и можно опереться.
Ольга медленно села на стул.
— Не думала, что когда-нибудь услышу от вас что-то подобное.
— Я тоже не думала, что мои дети начнут делить мои деньги раньше моих поминок. Жизнь вообще любит дурные сюрпризы.
Ольга посмотрела на неё — на сухие руки, на палку, на упрямо сжатый рот — и впервые увидела не вечную обвиняющую свекровь, а старую напуганную женщину, которая до последнего держала строй, а когда строй посыпался, выбрала сказать правду, пусть и с привычной колючкой.
— Что вам от меня нужно? — спросила она.
— Сегодня — съездить со мной к нотариусу. Завтра — помочь вызвать нормальную сиделку. Дальше — ничего. Живи свою жизнь. Не повторяй мою глупость: не путай долг с обязанностью быть удобной.
Ольга кивнула.
Вечером Сергей приехал к Людмиле Васильевне. Без цветов, без виноватой театральности, с пакетом из «Пятёрочки»: молоко, хлеб, сыр, яблоки. Такой набор лучше любых речей показывал, что человек хотя бы на метр приблизился к реальности.
Он стоял в прихожей и говорил негромко:
— Полин, прости меня.
Полина смотрела на него долго, потом сказала:
— Извинения — это не когда сказал. Это когда второй раз так не сделал.
— Согласен.
Потом он повернулся к Ольге.
— Я не прошу вернуться сегодня. И завтра не прошу. Просто… дай шанс всё исправить.
Ольга устало прислонилась к стене.
— Я не знаю, что у нас будет дальше. Честно. Но одно теперь знаю точно: если ещё хоть раз кто-то из твоей семьи решит, что мной можно закрыть дыру в их жизни, я не уйду молча. Я вынесу дверь вместе с коробкой от домофона.
Сергей впервые за двое суток криво усмехнулся.
— Понял.
— Нет, — сказала она. — Ты только начал понимать.
Он кивнул.
Ночью, уже лёжа на старом диване в маминой комнате, Ольга долго не могла уснуть. За стенкой сопела Полина, на кухне кашляла Людмила Васильевна, где-то во дворе сработала сигнализация, и всё это было до смешного обычным. Никакой музыки, никаких красивых точек. Просто жизнь, в которой вдруг выяснилось неприятное, но полезное: самый опасный обман не в громкой лжи, а в тихом семейном «ну а кто ещё». И ещё выяснилось кое-что совсем странное: человеком, который первым поставил этому предел, оказалась не она и не её муж, а сухая, язвительная Нина Павловна, которую она столько лет считала главным врагом.
От этой мысли не стало легче. Зато стало яснее.
А ясность, как поняла Ольга под утро, иногда полезнее любви.
Конец.
– Пусть племянники поживут у нас! – заявил муж, решивший всё за жену. Анна его быстро поставила на место.