Старшая дочь услышала, как отец отказался считать её и младших своими. Я согласилась на проверку, но вскоре поняла: доказать родство гораздо проще, чем защитить детей от последствий его слов.
— Я не собираюсь больше изображать отца чужих детей, — сказал Павел и отодвинул тарелку. — Ирина, пусть мать и Вера тоже услышат: я уверен, что ты мне изменяла. Все трое, похоже, не мои.
До этого вечера я считала, что за праздничным столом свекрови муж просто испортит мне настроение очередными разговорами о деньгах. Мы приехали поздравить Тамару Фёдоровну с днём рождения. Костя с Полиной собирали настольную игру в соседней комнате, а шестнадцатилетняя Анна пошла на кухню за чистыми тарелками.
Павел произнёс обвинение как раз тогда, когда дочь возвращалась. Она остановилась на пороге с тарелками в руках. Я увидела её раньше, чем муж повернул голову.
— Ты сейчас о ком говоришь? — спросила я. — О собственных детях, которых растил шестнадцать лет?
— Не нужно делать вид, будто ты не понимаешь. Я проходил обследование. Мне врач показал такие результаты, что я наконец сложил два и два. Мама давно замечала: ни один из детей на меня не похож.
Тамара Фёдоровна поправила салфетку у своей тарелки.
— Я не утверждала наверняка, — сказала она. — Только говорила, что сомнения у сына не на пустом месте. Ты, Ирина, слишком резко реагируешь, если всё чисто.
— Паша, перестань, — вмешалась Вера, его старшая сестра. — Анна стоит за твоей спиной. Ты хоть видишь, что делаешь?
Павел обернулся. Дочь поставила тарелки на ближайший комод так осторожно, словно боялась, что от неловкого движения кто-нибудь снова заговорит.
— Пап, ты правда думаешь, что я не твоя? — спросила она.
— Аня, взрослым нужно выяснить некоторые вещи. Это не разговор для тебя, — ответил Павел.
— Тогда зачем ты начал его при мне?
Он посмотрел на мать, ожидая поддержки. Тамара Фёдоровна поднялась, будто собиралась увести внучку, но Вера остановила её жестом.
— Павел, ты хочешь официальную проверку? — спросила я. — Я согласна. Только больше не произноси этих обвинений при детях. Ты не имеешь права превращать их в свидетелей своей догадки.
— Вот и проверим, — сказал он. — А потом посмотрим, кто перед кем должен извиняться.
Мы уехали почти сразу. По дороге Анна сидела рядом с Костей и Полиной, отвечала им на вопросы об игре и не смотрела на меня. Я знала: утром она снова спросит об отце. На этот раз мне нечем было прикрыть его слова.
* * *
Через два дня Павел собирал вещи в нашей спальне. Доставал рубашки с плечиков, складывал в дорожную сумку, пересчитывал зарядные устройства. Квартира досталась мне от бабушки задолго до нашего брака, и спорить о том, кому в ней оставаться, муж не стал.
— Поживу у матери, пока всё не выяснится, — сказал он. — Деньги на детей пока перечислять не буду. Не стану содержать тех, кто, возможно, ко мне отношения не имеет.
На столе лежали счета. Коммунальные платежи приближались к семи тысячам, занятия Анны обходились в восемь, Полинины танцы ещё в четыре с половиной. Это без продуктов, школьных мелочей и расходов на Костю. Я работала бухгалтером и умела считать, но от этого денег в кошельке не прибавлялось.
— Во всех свидетельствах о рождении ты записан отцом, — сказала я. — И до решения суда ты им остаёшься. Дети завтра не перестанут есть и ходить в школу, даже если ты сегодня сомневаешься.
— Начинается бухгалтерия, — поморщился Павел. — Я восемнадцать лет на семью работал, а теперь мне ещё и счета выставляют. У меня на заводе зарплата не бесконечная.
— Я не выставляю тебе счёт за восемнадцать лет. Я говорю о завтрашнем дне троих детей.
Он застегнул сумку. Не спросил, как дети восприняли его уход и как мы будем справляться в ближайшие недели. Сказал только, что подаст иск и докажет свою правоту.
Вечером Анна принесла мне школьную фотографию. На ней Павел держал её за плечи после выступления, а она смеялась, не пряча брекеты.
— Если анализ покажет, что я его дочь, он снова придёт на мой концерт? — спросила она. — Или мне придётся ещё что-нибудь доказывать?
Я положила фотографию рядом, не отбирая у неё.
— Я не знаю, что папа решит после проверки. Но ты ничего плохого не сделала. Это он должен отвечать за свои слова, а не ты за его подозрения.
Анна долго смотрела на снимок. Потом забрала его и ушла в свою комнату. Я слышала, как она закрыла ящик письменного стола.
Наутро я записалась на юридическую консультацию. Мне объяснили, что запись об отцовстве не исчезает от заявления мужа, а содержание детей можно требовать через суд. Я собрала свидетельства о рождении, справки и сведения о наших расходах, а в начале июня подала иск о взыскании алиментов. Ждать, пока Павел перестанет обижаться или начнёт помогать по своей воле, я больше не собиралась.
Когда он узнал об иске, позвонил среди рабочего дня.
— Ты решила выставить меня должником ещё до экспертизы? — спросил он. — И после этого говоришь о семье?
— Я подала документы, потому что ты перестал участвовать в расходах. На экспертизу я согласилась и от своих слов не отказываюсь.
— Когда выяснится правда, тебе будет неловко перед всеми родственниками.
— Мне уже неловко перед Анной, — ответила я. — Только не за себя.
В июне Павел обратился в суд, чтобы оспорить отцовство. Два дела двигались своим порядком. Письма из суда приходили в почтовый ящик, а я между ними покупала Косте новые кроссовки и считала, какой платёж можно отложить. В этом ожидании не было ничего торжественного.
* * *
В июле мы приехали в учреждение, где проводили назначенную судом генетическую экспертизу. Павел уже ждал у входа. Костя поздоровался с ним первым, а Полина потянулась за руку. Муж на секунду замешкался и лишь потом присел рядом с дочерью.
— Пап, ты после нас поедешь домой? — спросила Полина.
— Сегодня я поеду к бабушке, — ответил он. — Сейчас у нас всё ещё сложно.
Костя отвёл глаза. Анна вообще не поздоровалась, хотя я видела, как трудно ей было пройти мимо отца. Перед поездкой она спросила меня, обязательно ли участвовать. Я объяснила, зачем суд назначил исследование, и пообещала, что буду рядом на каждом доступном этапе.
Сотрудница проверила документы и объяснила порядок. Мы по очереди проходили простую процедуру взятия образцов со слизистой щеки. Полина больше беспокоилась о пропущенном занятии, чем о самом исследовании. Костя расспрашивал, успеет ли он на тренировку.
Анна села рядом со мной в коридоре. Она смотрела на отца, который стоял у стойки и уточнял, когда будет готово заключение.
— Он даже не спросил, как у меня прошёл экзамен, — сказала дочь. — Зато три раза спросил про результат.
— Я помню, как ты волновалась перед июньским концертом. Может, дома посмотрим его запись?
— Ты ведь сама снимала, мам. Мы уже смотрели её вместе.
Мне стало стыдно за эту ненужную попытку отвлечь её. Анна заметила и впервые за всё утро посмотрела прямо на меня.
— Мне не нужно, чтобы ты придумывала хорошие новости. Скажи только: если он окажется нашим отцом, он перестанет так говорить?
— Я не могу пообещать за него, — сказала я. — Но никакой результат не определяет, заслуживаете ли вы с Костей и Полиной любви и уважения. Я не дам обсуждать вас при родственниках как чужую ошибку.
Она кивнула, но руку из моей ладони высвободила. Уже на улице Павел предложил подвезти младших к дому. Анна резко отказалась ехать с ним; я не стала заставлять её. Мы вернулись на автобусе, а отец уехал один.
После той поездки Павел дважды писал мне, спрашивал, не пришло ли заключение. О детях в сообщениях не было ни строчки. Я отвечала лишь то, что знала: исследование назначено судом, результат поступит туда, а домыслами до заседания я больше заниматься не буду.
* * *
Сентябрьским утром в суде Павел выглядел уверенным. Он принёс копию заключения после весеннего обследования и пытался объяснять, что после него не мог сомневаться в неверности жены. Я слушала и вспоминала, сколько лет он сам забирал Анну из музыкальной школы, учил Костю кататься на велосипеде, ночами сидел возле Полининой кровати, когда у неё была температура.
Эти воспоминания не доказывали родство. Они лишь объясняли, почему его слова так больно ударили по детям.
Заключение судебной экспертизы исследовали в заседании. Родство Павла с каждым из троих детей подтверждалось с очень высокой степенью вероятности. Суд оценил представленные доказательства и отказал мужу в требовании исключить запись об отцовстве.
Когда мы вышли из зала, Павел остановился у стены и ещё какое-то время листал свою копию документов. Потом сказал, уже не так уверенно:
— Я ведь не сам это придумал. Мне объяснили, что с такими показателями иметь детей почти невозможно. Я решил, что всё остальное было обманом.
— Ты решил, что имеешь право обвинить меня при твоей матери и сестре, — ответила я. — И решил не содержать детей, пока проверяешь свою версию. Это тоже кто-то посоветовал?
Он закрыл документы. Мне не хотелось ни торжествовать, ни показывать родственникам заключение с именами детей. Суд установил факты, но вопрос, как теперь говорить с Анной, он за Павла решить не мог.
У лестницы нас ждала Вера. Она приехала по собственной инициативе: ещё летом спрашивала, нужна ли мне помощь, и я сказала ей дату заседания. Увидев брата, Вера не бросилась его ругать.
— Паша, ты хоть сам теперь поговоришь с Анной? — спросила она. — Не о бумагах. О том, что она услышала на мамином дне рождения.
— Я поговорю, когда все успокоятся, — сказал он. — Только не надо теперь разносить это по всей семье.
Я посмотрела на него. На том празднике он хотел, чтобы его услышали все. Теперь ему впервые понадобилось чужое молчание.
— Я не собираюсь рассылать результаты экспертизы, — сказала я. — Вера знает, чем закончилось дело, потому что мы с ней об этом поговорили. Но за сказанное детям отвечать придётся тебе самому.
В конце сентября разрешился и отдельный спор о содержании. Суд постановил взыскивать с Павла алименты на троих несовершеннолетних детей в размере половины его заработка и другого учитываемого дохода. Я получила исполнительный документ и передала его для исполнения. Вопрос о деньгах больше не зависел от того, в каком настроении Павел проснулся.
* * *
В начале октября на мой счёт поступили первые алименты. Я открыла банковское уведомление дважды, сверила назначение и сумму. С зарплаты Павла удержали положенную долю по исполнительному документу. Эти деньги предназначались детям, а не мне за пережитое унижение.
В тот же день муж позвонил в домофон. Дети ещё были на занятиях, и я впустила его в прихожую. Павел даже куртку не снял.
— Ты понимаешь, сколько у меня теперь остаётся? — спросил он. — Бухгалтерия удержала половину. У меня самого расходы, машину обслуживать нужно, матери помогать.
— У Анны занятия стоят восемь тысяч в месяц, — ответила я. — У Полины танцы, у Кости школа и секция. Есть продукты, одежда, лекарства, коммунальные платежи. Ты знаешь этот список, Павел. Мы его с тобой составляли много лет.
— Раньше мы оба решали, на что тратить. Теперь выходит, я обязан платить, а меня никто не спрашивает.
— Раньше ты не требовал анализа, прежде чем купить ребёнку обувь. И дети не выбирали, чтобы всё получилось именно так.
Он переступил с ноги на ногу. Я видела, что он ищет слова, которыми можно вернуть прежний разговор о несправедливости по отношению к нему.
— Я ведь могу помогать сам. Не обязательно было доводить до удержаний. Ты могла бы отказаться от этих бумаг, если хочешь, чтобы мы хоть как-то общались.
— Общаться с детьми тебе никто не запрещает, — сказала я. — Но их содержание не будет платой за твоё хорошее настроение. Ты уже один раз перестал помогать, когда решил, что они тебе чужие.
Павел постоял ещё немного и ушёл. Он не попросил позвать Анну, не спросил, как у Кости прошла тренировка и будет ли Полина выступать на осеннем концерте. Я не стала придумывать за него ни одного из этих вопросов.
Позже домой вернулась Анна. Она увидела мужские следы на коврике у входа и поняла, кто приходил.
— Он про нас спрашивал? — спросила дочь.
— Сегодня он приходил из-за алиментов. Если захочет поговорить с тобой, пусть обращается прямо и не требует немедленного ответа.
Анна помедлила, потом рассказала, что Вера звонила ей накануне и предложила сходить вместе в книжный магазин. Дочь согласилась. Я не стала превращать этот маленький шаг навстречу тёте в обещание скорого примирения со всей семьёй.
Вечером Полина достала из рюкзака расписание танцев. На следующую неделю поставили дополнительную репетицию, а за новый месяц нужно было внести оплату.
— Мам, я смогу продолжить? — спросила она. — Если денег пока мало, я могу пропустить несколько занятий.
Я открыла календарь расходов, проверила дату платежа и написала преподавателю, что Полина придёт на репетицию. Раньше рядом с такой записью у меня часто стояло напоминание: «Уточнить у Павла». Теперь я указала время занятия и день оплаты.
— Ты продолжишь танцевать, — сказала я дочери. — К пятнице я внесу оплату, а ты готовься к выступлению.
«Я беременна от вашего мужа!» – заявила невеста моего сына. – «Буду с вами жить!»