На плите шипело: вишнёвое варенье перелилось через край, растеклось по конфорке и пригорало тёмными пятнами. Нина Аркадьевна оттирала его губкой, размазывая липкую корку, и очнулась только когда в кармане халата коротко дрогнул телефон.
Сообщение от Максима. Одно, в две строки:
«Мам, надо серьёзно поговорить. Кристина говорит, что подаст на развод, если всё останется как есть».
Она прочла, потом прочла ещё раз, потом вернулась и прочла в третий, будто от повторения слова могли поменяться. Не поменялись. Сверху висело время: 17:42. Значит, он написал и убрал телефон, а дальше, наверное, сел ужинать.
— Развод, — сказала она вслух и не узнала собственный голос. — Значит, из-за меня.
Слово вышло плоским, будто чужим. Она положила губку в раковину, вытерла руки о полотенце и села на табурет. За окном догорал серый день, на детской площадке уже зажглись фонари, кто-то внизу выбивал ковёр.
Из коридора вышел Виктор Степанович, в очках на лбу, с газетой.
— Ты чего в темноте сидишь? Опять что-нибудь там?
Нина Аркадьевна мотнула головой и отвернулась к плите, будто варенье было сейчас важнее всего.
— Ничего. Пригорело. Иди.
Он постоял у неё за спиной, подождал и ушёл. Газета так и осталась свёрнутой в руке.
***
Нина Аркадьевна ещё долго сидела с телефоном в руках. Открыла переписку с сыном и пролистала вверх: в прошлое воскресенье он прислал фотографию, где Дашка в шапке-ушанке и с санками. Ниже — «спасибо за пирог». Ещё ниже — «привет, как дела». Она закрыла чат и убрала телефон подальше, экраном вниз.
К вечеру она разогрела вчерашние котлеты и сварила гречку. Есть не хотелось, но две тарелки она поставила, как ставила всегда.
— Помнишь, как мы Максиму квартиру смотрели? — спросила она, когда Виктор сел напротив.
— Помню, — сказал он, не отрываясь от газеты.
— Три года откладывали. В Турцию так и не поехали, холодильник оставили старый, он уже тарахтел, как трактор. Я по субботам на рынок к закрытию ходила, чтоб подешевле. Всё в конверт, всё в конверт.
Она отодвинула тарелку.
— А Кристина тогда другая была. Варежки мне связала на Восьмое марта. Я их, помнишь, в автобусе оставила, так она ещё одни связала.
— Помню, — Виктор наконец отложил газету. — Ты потом неделю себя ругала.
Максим привёл Кристину в дом зимой, в феврале, за полгода до свадьбы. Нина Аркадьевна тогда сразу подумала: девочка аккуратная. Работала администратором в стоматологии, приходила с пакетиком мандаринов, разувалась у порога, не ждала приглашения. Родители у неё, Аркадий Ильич с Ольгой Романовной, оказались людьми сдержанными: на свадьбе сидели за отдельным столиком, говорили мало, а уходили первыми, сославшись на последнюю электричку.
Свадьбу играли в кафе на объездной, человек на тридцать. Тётки пели в микрофон, между тостами играла музыка из телефона Максима, оливье таскали с общего блюда вилками, потому что ложек не хватило. Нина Аркадьевна тогда была счастлива: сыну тридцать, а он всё один, и вот наконец всё как у людей.
Через год родилась Дашка. Нина Аркадьевна перешла на полставки в регистратуре, чтобы забирать внучку, когда у Кристины смены. Носила коляску по лестнице, потому что лифт застревал на седьмом этаже, ночевала у них, пока у Кристины заживало после кесарева, бегала ночью в круглосуточный за смесью. Она не считала это подвигом и ни об одной ночи не пожалела.
Она помнила, как Дашка в первый раз схватила её за палец в роддоме, а у самой Кристины после наркоза всё никак не отходили руки. Помнила, как ездила в поликлинику с двумя пакетами — в одном сменка, в другом баночки с пюре. Зимой таскала коляску через заметённый двор, весной — через лужи, в которых плавали жёлтые листья с прошлого года. Она делала это без мысли о благодарности, потому что так было проще жить.
— Лишь бы у них всё было хорошо, — говорила она Виктору, развешивая на балконе Дашкины комбинезоны. — Мы своё отжили. Теперь их время.
Ключи от новой квартиры они вручили под Новый год, в коробке из-под пылесоса, чтобы вышло поинтереснее. Кристина заплакала и всё повторяла: «Я не ожидала, правда, я не ожидала». Максим обнял мать и пообещал, что они всё вернут. Слово «вернут» Нина Аркадьевна тогда пропустила мимо ушей — какая разница, если родные.
Потом это перестало быть чем-то само собой разумеющимся.
Теперь при входе в их квартиру ждали вежливое «проходите» и тапочки, оставленные для гостей. Кристина говорила: «мы хотим жить самостоятельно», «у нас свои правила», «мы с Максимом решили». Слово «мы» в её речи звучало чисто и без второго смысла, но у Нины Аркадьевны каждый раз застревало где-то под горлом. И только про Дашку Кристина отзывалась как раньше: «Хорошо, что ей есть с кем остаться».
— Может, перебесится, — сказал Виктор, убирая тарелки в раковину. — Молодые.
— Не перебесится, — сказала Нина Аркадьевна. — Там, Витя, не трещина. Там дыра.
***
В пятницу утром она резала огурцы на салат, когда телефон на столе засветился: Кристина. Нина Аркадьевна вытерла руки о фартук и нажала зелёную.
— Доброе утро, Нина Аркадьевна. Мы вас с Виктором Степановичем приглашаем в воскресенье. Днём. Есть разговор.
Голос был ровный, вежливый, как у администратора: «Ваша запись на четырнадцать сорок». Ни одной лишней ноты.
— Какой разговор?
— Лучше при встрече. Родители тоже приедут.
Виктор, сидевший напротив с газетой, посмотрел поверх очков.
— Что там?
— Зовут в воскресенье. Поговорить. Родители будут.
Он аккуратно сложил газету, снял очки и убрал их в футляр — жест, который Нина Аркадьевна знала давно и не любила.
***
В воскресенье уже в прихожей стало понятно, что чая не будет. Тапочки для гостей стояли нетронутые, телевизор работал без звука, Кристина стояла у окна, её родители — на диване, руки на коленях, как в приёмной. Максим сидел в углу у стеллажа, ссутулившись, и смотрел в пол.
— Значит, так, — начала Кристина, не поздоровавшись. — Мы с Максимом всё решили. Эта квартира маленькая. Мы хотим второго, Даше нужна своя комната. Мы её продаём и берём трёшку в «Заречном», там как раз сдают второй корпус. Задаток мы уже внесли — сто тысяч. Если сделка не пройдёт, деньги сгорят.
Ольга Романовна кивнула:
— Молодая семья растёт. Это разумно.
— Подожди, — Нина Аркадьевна села на край кресла. — Продаёте? Вы? А с нами вы это обсуждали?
— Мы вас уведомляем, — сказала Кристина. — Максим ваш сын, квартира его. Остальное можно решить.
— Остальное, — повторил Виктор Степанович и встал. Говорил он тихо, но так, что стал слышен телевизор. — Квартира оформлена на нас с Ниной. Ты, Кристина, к ней отношения не имеешь. И Максим тоже. Продавать её никто не будет. Всё, вопрос закрыт.
В комнате стало тихо.
Кристина медленно обернулась к мужу.
— Так. Ты знал?
Максим поднял глаза.
— Ну… да. Мама говорила, когда мы вселялись. Я не думал, что это важно.
— Не важно, — сказала Кристина. — Я восемь лет жила в чужой квартире. Спасибо, что сказал.
Аркадий Ильич подал голос от дивана:
— Перепишите на сына. Дарственная, и всё, никаких налогов. Люди взрослые, чего вы держитесь за бумажки.
— Мы уже подарили один раз, — сказала Нина Аркадьевна. — Хватит.
Кристина ходила по комнате и говорила всё громче:
— Я не собираюсь жить в гостях! У нас ребёнок, у меня работа в двух остановках, мне надоело спрашивать разрешения! Хотите по-своему — тогда я подаю на развод. И Дашу вы больше не увидите. Ни вы, ни он.
Максим не сказал ничего. Даже не повернулся к матери.
За стеной, в детской, Дашка что-то бормотала куклам. Она ещё ничего не знала.
***
Дверь в комнату закрылась так, что в серванте звякнули рюмки. Аркадий Ильич с Ольгой Романовной переглянулись, встали и пошли к выходу, не сказав ни «до свидания», ни «ну вы подумайте». Через минуту хлопнула входная дверь.
Максим прижался к стене.
— Мам…
— Молчи, — сказала Нина Аркадьевна. — Ты сегодня уже наговорил.
Виктор Степанович надевал куртку.
— Пойдём, Нина.
Домой шли как обычно: мимо аптеки, мимо школы, где Максим отучился девять классов. Маршрут был тот же, а идти по нему было незачем.
Ночью Нина Аркадьевна лежала и слушала. В час Виктор вышел на балкон. Потом щёлкнула зажигалка. Он не курил три года — после стентирования. Она ему ничего не сказала, и он ей ничего не сказал: и так было понятно.
Утром, едва она поставила чайник, телефон завибрировал. На экране было имя, которое теперь отдавало не теплом, а тяжестью: «Максим».
— Мам, привет. Слушай… Кристина не отступает. Либо квартира, либо развод. У нас Дашка, я не хочу, чтобы всё развалилось. Может, ты подумаешь, ну…
— Что подумаю? Что отдам?
Он помолчал.
— Мам, ну как-то же надо.
— Максим, — сказала она. — Тебе тридцать восемь. Мы с отцом своё сделали: жильё вы получили. Дальше решайте сами.
И нажала отбой.
***
Она стояла у окна, не включая свет, и вдруг вспомнила про коробку на антресолях. Обувную, с выцветшей надписью «Максим». Там лежали фотографии, открытки, его рисунки из первого класса и грамота за второе место на районных соревнованиях по лыжам.
Нина Аркадьевна высыпала всё на стол. Максим лет пяти, в тельняшке, тянет её за руку. Свадьба: Кристина в белом, сияет, Максим рядом растерянный, но счастливый. Дашка новорождённая, красная, в одеяле с утятами. Она долго водила пальцем по краю снимка.
Дальше пошли другие: первый класс, букет гладиолусов, который был выше самого Максима; выпускной в девятом, где он подстригся под ноль; армия, письма в конвертах с марками; первая машина, «шестёрка» цвета мокрого асфальта.
— Где я не так сделала? — сказала она вслух. — Может, меня было слишком много. Не надо было ездить каждую неделю, сидеть с коляской, лезть с советами.
Она вспомнила, как Максим в шесть лет упал с качелей и бежал к ней через двор, ревя на весь район: «Мам, мам, я тут!» Тогда она точно знала, что нужна. Сейчас он промолчал, когда надо было хотя бы встать.
Она собрала фотографии обратно, аккуратно, как документы. Потом достала из шкафа папку — там лежали выписка из ЕГРН, техпаспорт и оба паспорта. Погладила папку ладонью и положила в сумку.
— Ладно, — сказала она себе. — В понедельник.
***
Нотариус, молодой, в узком пиджаке, читал с экрана и повторял вслух то, что они и так знали.
— Значит, так: каждый из вас завещает свою долю внучке, Даше. До её восемнадцати квартира остаётся у вас, распоряжаетесь вы, завещание можно в любой момент переписать или отменить. Кто-нибудь ещё в курсе?
— Никто, — сказал Виктор Степанович. — И пусть так будет.
Подписи, печать, плотный конверт — в сумку. Вышли на улицу и ничего не почувствовали: ни радости, ни облегчения. Просто сделали то, что считали правильным, и пошли к остановке.
Прошла неделя, потом вторая. Потом наступил Новый год. Максим не позвонил. Ни сообщения, ни звонка, ни «как вы там». Нина Аркадьевна сварила оливье в большой миске, по привычке, и они с Виктором ели его четыре дня. Ёлку поставили маленькую, на журнальный столик. Тридцать первого Виктор принёс мандарины и бутылку шампанского, которую они так и не открыли. Она загадывала желание под бой курантов, как всегда, и на этот раз оно получилось коротким.
На Рождество тоже никто не приехал. Виктор даже взял телефон в руки, посмотрел на сына в контактах, но не написал.
А в середине февраля, в четверг, пришло голосовое. Зелёная точка, четыре секунды тишины, потом детский голос, немного сонный:
— Бабушка, привет. Я по тебе скучаю. Можно я к вам приду? Только одна, без мамы. Хочу твоих блинчиков.
Нина Аркадьевна переслушала два раза. Посмотрела на Виктора. Тот отложил газету и кивнул.
Она нажала на микрофон и сказала чуть громче, чем нужно:
— Конечно, Дашенька. Приходи. В субботу, как раз испечём.
***
Прошёл год.
Нина Аркадьевна сидела на лавочке у подъезда, рядом на корточках устроилась Дашка. Из косички выбилась прядь, и она сдувала её со щеки. Семь лет — возраст, когда девочки рассуждают как взрослые, но всё ещё верят гороскопам из журнала. Дашка складывала из каштанов башенку и украшала её рябиной.
— Бабушка, а ты правда меня в садик водила? Когда я маленькая была?
— Правда. В синих сапогах, если лужи. И мы с тобой пели «Чунга-чангу» всю дорогу, а ты путала слова.
Дашка засмеялась и уронила каштан.
Дашка ни разу за тот год не спрашивала про маму, потому что мама приходила за ней по субботам, ровно в четыре, и уезжала. Нина Аркадьевна при внучке не говорила о Кристине ничего плохого и однажды чуть не поправилась, когда та сказала «бабушкина квартира».
Максим всё-таки приехал — в июне, один. Развод они так и не оформили: Кристина жила у родителей, он то в квартире, то у друга на диване. Юридически они оставались женаты, по-человечески — давно нет. Он привозил фрукты, спрашивал «Как вы тут?» и смотрел в сторону, будто искал, где спрятаться от собственных решений.
Нина Аркадьевна больше ничего не ждала. Не злилась и не оправдывала. Она просто поняла, что боялась потерять сына, а потеряла только то, что давно перестало быть её.
Дашка подняла каштан, подышала на него и положила бабушке на колени — гладкий, тёплый от ладони.
— Это тебе. Чтобы ты не грустила.
— Спасибо, солнце.
Нина Аркадьевна погладила внучку по голове, поправила прядь. Смотреть в сторону дома не хотелось. Она подумала о том, что Дашка вырастет и сама разберётся, как всё было: где давали, а где просто держали руку на чужом. Такие вещи понимаешь позже, годам к тридцати, и хорошо бы к тому времени иметь кого-то, к кому можно прийти в субботу на блины.
От этой мысли стало спокойнее.
— Да плевать мне, что твой брат с женой разошёлся! Это не значит, что он теперь должен у нас каждый вечер бухать!