– Пропиши меня, Лидусь. Мы же почти семья!
Герман сказал это стоя, с бокалом в руке, как на свадьбе. Зоя перестала жевать. Серафима заулыбалась и прижала ладони к груди.
Мне в тот вечер исполнилось пятьдесят четыре. На столе стояли тарелки с синей каймой, которые я достаю дважды в год, пахло запечённой курицей и укропом, из его телефона негромко играло что-то из восьмидесятых.
Герман очень хорошо говорит тосты. Широкий, шея загорела по самый воротник клетчатой рубашки, смех на весь подъезд: за это его любят все мои соседки.
– Девчонки, рассудите! – он повернулся к подругам. – Пять лет под одной крышей. Смеситель я менял, балкон я стеклил. А по документам я тут кто? Квартирант без договора.
– Гера, не сейчас, – сказала я.
– А когда? Она у нас осторожная, – он подмигнул Серафиме. – Я ей кольцо, а она мне: предъявите справочку.
Серафима тут же засмеялась. Я поправила вилку возле тарелки, потом нож, потом подвинула салфетницу, чтобы всё встало в одну линию. Так я делаю на работе со штативами, когда надо помолчать.
С марта это был девятый разговор о прописке. Бывшая жена, по его словам, продавала квартиру в райцентре, и покупатель требовал, чтобы там никто не числился.
До весны Герман не просил у меня ничего. Привозил картошку мешками, чинил всё, что капало и скрипело, отдавал на продукты пятнадцать тысяч в месяц. Год назад подарил серебряное кольцо с фианитом. Так у меня появился жених. В моём возрасте слово смешное, но Зое оно нравилось.
В мае я предложила временную регистрацию на год, но он обиделся: временную дают квартирантам. Тогда я сказала: распишемся, и пропишу мужа. «С долгами в ЗАГС не пойду, – отрезал он. – Закрою кредит за „Газель“, тогда и поговорим».
Почему он завёл это при гостях, я поняла сразу. В свой день рождения хозяйка даже при желании не скажет «нет».
– Ой, Лидочка, ну столько лет же, – протянула Серафима. – Не чужой.
– Вот! Человек понимает.
И тут музыка оборвалась на полуслове, а телефон зазвонил.
Он лежал на скатерти между салатницей и хлебом, экраном вверх. Все наши годы этот телефон жил экраном вниз или в кармане, а сегодня Герман включал с него песни и забыл перевернуть.
На экране светилось одно слово: «Жена».
Серафима ойкнула. Зоя положила вилку, и та звякнула о синюю кайму так, что услышали, наверное, и соседи.
Я прочитала это слово дважды. Так я читаю фамилию на направлении, когда результат не сходится с человеком. Во рту стало сухо. Курица, которую я только что хвалила, показалась картонной.
Какая жена, если он развёлся в девятнадцатом году?
Герман хлопнул себя по карманам, будто искал там другой телефон, поудачнее. И тут же схватил этот, нажал отбой.
– Спам, – сказал он. – Кредиты предлагают.
– Спам у тебя записан как «Жена»? – спросила Зоя.
– Бывшая! – он рассмеялся слишком быстро. – Майка. Не переименовал, всё некогда. Мы только из-за квартиры и созваниваемся. Лидусь, ну ты чего?
Все смотрели на меня: Серафима с жалостью, Зоя с прищуром, а Герман с улыбкой человека, который уже выкрутился.
Я могла поверить. Могла устроить скандал, выставить его при гостях, а потом неделю гадать, не оговорила ли человека. Не подходило ни то, ни другое. Тридцать лет я работаю с анализами и знаю: результат либо есть на бланке, либо его нет.
– Хорошо, – сказала я. – Бывшая так бывшая. Тогда давай по порядку. Сегодня я заполняю заявление в ЗАГС на Госуслугах. Тебе придёт приглашение, ты подтверждаешь. В тот же день я иду прописывать мужа.
Улыбка у него ещё держалась, только съехала набок.
– При людях-то зачем? – спросил он тихо.
– Прописку ты при людях просил.
Зоя хмыкнула в бокал. Герман оглядел стол, понял, что отступать некуда, и развёл руками:
– Да хоть завтра! Я что, против?
Подруги ушли в десять. В дверях Зоя сжала мне локоть: «Правильно. Пусть докажет». Герман курил на балконе, а я мыла тарелки и удивлялась, что вода горячая, а пальцам холодно. Впервые за полгода я не уступила. Мне понравилось, как это прозвучало.
В двадцать три десять я уже сидела на кухне с телефоном. Выбрала ЗАГС на набережной, субботу, десятое октября, одиннадцать двадцать. Переписала его паспорт с расписки и нажала «Отправить приглашение».
Портал ответил одной строкой: у второго заявителя сутки на подтверждение.
***
Утром Герман собирал дорожную сумку.
– Рейс перенесли на сегодня, – сказал он, не глядя на меня. – Вологда ждать не будет.
– А заявление?
– С дороги подтвержу. Лид, ну что ты как следователь?
Сумка у него синяя, с оторванным язычком на молнии. Ручку к ней я пришивала сама, прошлой зимой. Каждые две недели она уезжала из моей прихожей и возвращалась, пахнущая соляркой и чужим стиральным порошком. На порошок я не смотрела. В рейсах, говорил он, стирают в мотелях.
Дверь хлопнула уже в девять. Вчерашние тарелки ещё стояли в сушилке. Я убирала их в сервант по одной и поглядывала на телефон.
Весь день портал показывал одно и то же: «Ожидает подтверждения второго заявителя». Я вымыла плиту и перегладила халаты на неделю. Холодный кусок именинного пирога съела, не почувствовав вкуса. За стеной у соседей бубнил телевизор. На кухне капал кран, который Герман обещал починить ещё с весны.
Позвонить первой я всё-таки могла, только зачем? Вечером я открыла мессенджер. Под его именем стояло: «был в сети в двадцать один сорок семь».
Значит, связь у него была, и телефон в руках был. Не хватило только одного нажатия. Мне очень хотелось ошибиться.
Может, он не увидел или запутался в кнопках? Я сама подсказывала себе оправдания и тут же их отбрасывала: человек, который через приложение платит штрафы и заказывает запчасти, с кнопкой «Подтвердить» справится.
В двадцать три десять статус сменился. «Заявление аннулировано: второй заявитель не подтвердил участие».
Суббота, одиннадцать двадцать, набережная: всё это просуществовало ровно сутки.
Так. Что у меня есть? Слово «Жена», которое мне объяснили, и заявление, которое можно было подтвердить одним пальцем. Первое проверить нельзя, а второе уже проверено.
Он позвонил в понедельник, в мой обеденный перерыв. В лаборантской гудела центрифуга, пахло спиртом и чьим-то растворимым кофе.
– Ты чего мне устроила? – начал он, даже не поздоровавшись. – Экзамен при бабах своих! Я тебе кто, подследственный?
– Ты не подтвердил.
– Потому что так не делают! Заявление подают вдвоём, с цветами, а не тычут пальцем на кухне. Ты меня унизила, Лида. При Зойке своей языкастой.
– Герман, у тебя ведь были сутки.
– У меня рейс был! – он уже кричал. – Я тебе полки вешал, я тебе деньги на продукты каждый месяц отдаю, а ты мне проверки! Да кому нужна твоя двушка? Мне штамп нужен, а не твои метры!
Про метры он на самом деле был прав: прописка квартиру не отнимает. Я знала это и без него. Но знала и о том, что выписать человека без его согласия можно только через суд.
– Нормальная женщина прописала бы и не спрашивала, – добавил он тише. – А ты кольцо носишь и не доверяешь. Может, снимешь тогда?
Вот тут у меня свело пальцы на стакане с водой. Задело не кольцо, задело слово «нормальная». Выходит, все эти годы я была нормальной, пока ни о чём не спрашивала?
В апреле я отдала ему сто шестьдесят тысяч на двигатель. Все накопления за два года, переводом с карты, под расписку до первого октября. Расписку он писал со смехом: «Ну ты и формалистка». Формалистка тогда промолчала. А ведь стоило спросить уже тогда, отчего на двигатель нет денег у человека, который работает без выходных.
– Герман, слушай внимательно, – сказала я. – Заявление сгорело, второго не будет. Слово «прописка» в моём доме больше не звучит, пока на столе нет свидетельства о разводе. Дубликат выдают в любом ЗАГСе, я узнавала.
– Ты серьёзно?
Мне показалось, он ждал, что я заплачу или начну оправдываться.
– И ещё одно. Расписка у меня, и срок по ней я помню.
В трубке скрёб дворник по сухому стеклу. Герман молчал секунд десять, а я не помнила, чтобы он когда-нибудь молчал дольше трёх.
– Считаешь, значит, – сказал он наконец и отключился.
Я поставила стакан точно на середину картонной подставки. Центрифуга докрутила своё и затихла. Страшно не было, было странно: я впервые договорила до конца, и потолок не обвалился.
Вечером пришла Зоя с коробкой эклеров. Про Германа она не спросила ни разу, только сказала в дверях: «Я так и думала». За молчание я была благодарна ей больше, чем за пирожные.
Когда она ушла, я открыла сайт судебных приставов. Банк исполнительных производств ищет любого: нужны только фамилия, имя, отчество, дата рождения и область.
Сайт думал секунд пять. Потом выдал три строки.
***
Три строки я разглядывала долго. Два банка и микрофинансовая контора, три исполнительных производства, общий остаток – девятьсот двенадцать тысяч рублей. Самое раннее тянулось с позапрошлого года.
Кредит за «Газель», который он «почти закрыл», на самом деле оказался третью этой суммы. А мои деньги на двигатель? Куда ушли они, сайт не сообщал.
Я отправила Герману снимок экрана с одним словом: «Объясни». Сообщение он прочитал тут же, но не ответил ни во вторник, ни в четверг.
В пятницу он пришёл сам, и не домой.
У нашей лаборатории с половины восьмого сидит очередь, человек пятнадцать, все натощак и все очень не в духе. Я принимала пробирки в окошке. В коридоре вдруг стало тихо, а потом запахло розами. В поликлинике они пахнут сильнее, чем на улице: перебивают и хлорку, и спирт.
– Лида! – раскатилось по коридору. – Выйди к людям!
Герман стоял посреди очереди в свежей клетчатой рубашке, с букетом в полруки. Регистраторша высунулась из-за стойки, санитарка перестала греметь ведром.
– Люди добрые, рассудите! – обращался он уже не ко мне. – С двадцать первого года живём! Я к ней всей душой, а она меня по базам пробивает, как жулика. Долги нашла! Да, есть долги. Так я потому и в ЗАГС не шёл, берёг её, чтобы на неё не повесили!
– Герман, выйдем, – сказала я. – Поговорим на крыльце.
– Нет уж! Пусть люди послушают. Мне от неё что нужно? Прописка, штамп в паспорте. А она боится, что я у неё метры оттяпаю!
Очередь засмеялась. Старушка с палочкой сказала соседке: «Мужик с цветами пришёл, а она нос воротит». Кто-то, наверное, уже снимал на телефон.
Тридцать лет я хожу по этому коридору. Меня здесь знают как женщину, у которой не бывает перепутанных пробирок. Теперь узнали как ту, что пожалела штампа хорошему человеку.
Перчатка прилипла к ладони, лицу стало горячо, как от лампы. Заведующая выглянула из кабинета и посмотрела не на него, а на меня.
Я могла промолчать, закрыть окошко и переждать. Но он сам выбрал публику, второй раз за неделю.
Перчатки я сняла, вышла из-за окошка и встала перед очередью.
– Раз людям интересно, скажу людям, – начала я. – У Германа три исполнительных производства, девятьсот двенадцать тысяч. Приставы приходят по адресу, где должник прописан. Пропишу его – придут ко мне. Опишут мой холодильник, а я потом буду через суд доказывать, что он мой.
Смех тут же кончился. Старушка с палочкой повернулась к Герману всем корпусом.
– Это правда, милок?
– Да она передёргивает! – он хлопнул себя по нагрудному карману, потом по брюкам, и розы качнулись. – Я же объясняю, я берёг её!
– И второе, – сказала я. – Заявление в ЗАГС я подала сама. Он его не подтвердил, хотя у него были сутки и телефон в руке.
– Ишь ты, – сказала старушка.
– Следующий, проходите.
Я вернулась за окошко и взяла направление. Герман постоял немного, положил букет на подоконник и ушёл. Сладкий запах тянулся за ним по коридору, как за чужим праздником.
Колени ослабли, только когда за последним пациентом закрылась дверь. Я села на табурет и поняла, что не жалею ни об одном слове. А может, всё-таки зря я так, при всей очереди? Нет. Не я его туда привела.
Вечером в квартире пахло жареной картошкой с луком. Герман стоял у плиты в моём фартуке, тихий, будто ему убавили звук.
– Лид, я дурак, – сказал он, не оборачиваясь. – О том, что придут приставы, я не подумал, честное слово. Не надо никакой прописки. Забудь это слово.
– А свидетельство?
– Привезу из рейса. Оно у сестры, в коробке с бумагами. И долг верну в срок, как писал.
Он протянул мне телефон: контакт «Жена» назывался теперь «Майя (бывш.)».
Неужели всё? Я смотрела на его широкую спину, на синюю сумку в прихожей, которую он даже не разобрал, и чувствовала, как отпускает затылок. Прописан он не был. Подождать бумагу я могла: мне это ничего не стоило.
– До двадцатого сентября, – сказала я. – Потом разговора не будет вообще.
– Понял.
Впервые за полгода мы ужинали и ни разу не произнесли слово на букву «п». Картошка у него всегда получалась очень вкусной, с хрустящим краем.
Уже в дверях спальни он обернулся.
– Да, Лидусь. Тебе с Госуслуг запрос упадёт, по моему пропуску на базу. Безопасники адрес сверяют. Нажми «согласна», не вчитывайся, там канцелярщина.
Я кивнула. Нажимать не вчитываясь я не умею с медучилища.
***
Запрос я открыла на следующий вечер, и то потому, что позвонила Майя.
В субботу у меня короткий день. Домой я вернулась к трём, Герман чинил розетку в коридоре и был ласков, как в первый год. Его телефон лежал на кухонном столе экраном вверх. Теперь ему будто бы нечего было прятать.
За вечер аппарат звонил дважды, и оба раза Герман сбрасывал не глядя: «Спам, кредиты предлагают». Где-то я это уже слышала.
Третий звонок застал его в душе. Вода шумела, телефон полз по клеёнке, на экране стояло «Майя (бывш.)».
Чужих телефонов я не трогала никогда, даже из любопытства. Я вытерла пальцы о полотенце и ответила.
– Гера, они опять приходили! – сказал очень усталый женский голос. – Опись назначили на двадцать первое. Ты подал или нет?
– Это не Герман. Меня зовут Лидия, он живёт у меня. Вы его бывшая жена?
В трубке долго дышали.
– Я вам так скажу, – ответила она наконец. – Бывшей я не была ни одного дня. Мы расписаны с девяносто четвёртого года. А вы кто, напарник Лёша?
Я могла положить трубку. Вместо этого достала из серванта расписку и прочла вслух его паспорт: серию, номер, адрес прописки. Улица Заводская, дом девять, квартира сорок.
– Это мой адрес, – сказала Майя. – Квартира моих родителей.
Дальше мы говорили быстро, как две медсестры на пересменке. Герман, по её сведениям, работал в городе и снимал комнату с напарником, а дома бывал половину месяца. Приставы приходили трижды, описали телевизор и микроволновку. Она велела ему выписаться до конца сентября.
– Он сказал, что заявление подал и хозяин квартиры на днях нажмёт кнопку, – Майя помолчала. – Он всегда так. Сначала сделает, потом уговорит.
Кнопку. Я открыла Госуслуги.
Запрос висел первым: «Согласие собственника на регистрацию по месту жительства». Гражданин такой-то, мой адрес, номер моего паспорта, который лежит в серванте рядом с распиской. Подано четвёртого сентября в двадцать три пятьдесят два.
Он сказал «забудь это слово» над сковородкой с картошкой. А через три часа, пока я спала, вбил мой адрес.
Во рту появился вкус той картошки, жирный и тёплый, и меня замутило. Я нажала «Отказать». Палец не слушался, пришлось нажимать дважды, пока не появилась строка «В согласии отказано».
Вот зачем была нужна прописка, и непременно постоянная. Только она снимала его с адреса Майи и приводила приставов ко мне. Стало ясно и то, отчего сгорело заявление в ЗАГС. Там увидели бы запись девяносто четвёртого года, и отказ пришёл бы мне.
– Майя, вы можете приехать завтра? – спросила я. – Автобус приходит в девять сорок, я встречу.
– Приеду. Свидетельство о браке привезти?
– Привезите.
Запись о звонке я стёрла, пока вода ещё шумела. Ночевать ушла в большую комнату, сказала, что ноет спина.
Майя оказалась невысокой, в сером плаще, с заколкой-крабом на затылке. Привезла банку смородинового варенья: с пустыми руками, сказала, в дом не ходят. Герман с утра уехал развозить дачникам доски. Мы сели за тот самый стол и сложили календарь. Две недели в месяц он жил у меня, две у неё. Рейсов не было вообще.
– В апреле он погасил мне долг за коммуналку и купил стиральную машину, – сказала Майя. – Говорил, премия. Это ваши сто шестьдесят тысяч? Я верну.
– Долг его, не ваш. С него и возьму.
Вот, значит, чьим порошком пахла синяя сумка.
Ключ повернулся в замке в начале третьего. К этому часу бумаги уже лежали рядком: выписка с сайта приставов, отказ, расписка, свидетельство в прозрачном файле. На скатерти стояли три тарелки с синей каймой.
Герман вошёл, насвистывая, увидел Майю и тут же остановился, в одном ботинке.
– Садись, – сказала я. – Нас трое, как ты хотел. Почти семья.
– Девочки, я сейчас всё объясню.
– Не надо, у меня три пункта. Сумка стоит в прихожей, я собрала её сама. Ключи на стол. По расписке срок первого октября, потом суд.
– Май, а ты зачем приехала? – он повернулся к жене. – Она тебе наговорила?
– Она мне мой адрес прочитала, с твоей расписки, – ответила Майя. – В понедельник подаю на развод. И выпишу, через суд.
Он взял выписку, прочёл сумму и бросил обратно, криво. Я поправила лист, чтобы лежал в линию с остальными. Обаяние сошло с него, как вода с клеёнки.
– Кому ты нужна в пятьдесят четыре? – сказал он мне. – Одна в двух комнатах.
– Одна, – согласилась я. – Зато без описи.
Герман хлопнул по карманам и на этот раз нашёл: связка звякнула о стол. Рядом я положила кольцо.
Синяя сумка уехала из моей прихожей насовсем. Дверь он закрыл тихо, а мы с Майей ещё долго сидели над тремя пустыми тарелками, и варенье пахло летом.
***
Прошло пять недель.
Личинку замка я сменила на следующий же день. Мастер взял тысячу восемьсот и заодно поменял прокладку в кухонном кране, который капал с весны. В срок перевод не пришёл. Второго октября я отнесла мировому судье заявление, расписку и выписку из банка. У приставов на Германа появится четвёртая строка. В этой очереди я последняя, и получу ли свои деньги, не знаю. Зато моего адреса в его делах нет нигде.
Майя уже подала на развод, как и обещала. Герман живёт у напарника Лёши, который, как выяснилось, существует на самом деле. Мне он написал один раз: «Ты всё разрушила». Я даже не стала отвечать.
Сегодня десятое октября, суббота. В это утро я должна была стоять на набережной в светлом костюме. Вместо этого пеку пирог с капустой. Придут Зоя и Серафима, доотмечать день рождения, который тогда не получился.
Серафима вчера звонила и долго мялась. «Лидочка, я ведь тогда сказала, что он не чужой». Я ответила, что она была права: не чужой. Чужой муж.
В квартире очень тихо, пахнет тестом. На скатерти три тарелки с синей каймой. Прописан здесь один человек, и это я.
Мой телефон лежит возле хлебницы экраном вверх. Он загорается, и на экране всего одно слово: «Майя». Она пишет, что суд назначили на двадцать седьмое и что варенья в этом году наварила с запасом.
Я подвигаю телефон к краю стола, ровно. Иду открывать дверь.
— В гости приезжают по приглашению, а не по привычке! — сказала хозяйка, отказавшись открывать дверь