– Поехали, водитель! – Гарик хлопнул задней дверцей так, что регистратор на стекле мигнул синим огоньком.
Я включила поворотник и промолчала. Девятое мая, открытие дачного сезона, семьдесят километров до участка свекрови. Одиннадцатый год я возила туда семью мужа, и все эти годы деверь звал меня водителем. Не Региной.
Прохор пристегнулся рядом и виновато улыбнулся. Прав у мужа не было: в молодости он трижды завалил экзамен и махнул рукой. Сзади устроились Гарик с Нинель Аркадьевной и три ведра рассады, от которых пахло сырой землёй. Гарик, сорок пять лет, красное обгоревшее лицо, футболка с надписью «Лучший водитель». Он и правда водил «Газель» в мебельном магазине. Только по выходным почему-то предпочитал заднее сиденье моей машины.
Машину я купила в двадцатом году, на деньги от проданной комнаты, которая была моей ещё до брака. Серая, аккуратная, ни одной царапины. До апреля.
В апреле Прохор отдал брату ключи «на один день перевезти диван». Машина вернулась через сутки с пустым баком и полосой на заднем бампере.
– Так и было, – сказал тогда Гарик и развёл руками.
Я работаю логистом в транспортной компании. Двадцать фур, двадцать водителей, и у каждого в кабине стоит двухканальный регистратор: одна камера смотрит на дорогу, вторая – на водителя. Через неделю такой же стоял у меня. Одиннадцать тысяч четыреста рублей. Маленький глазок салонной камеры я приклеила в углу лобового стекла, за зеркалом.
– О, мать, ты шпионишь? – заржал Гарик, увидев большую коробочку на стекле. – ГАИ на выезде!
Глазок в углу он не заметил. Я не стала показывать.
На трассе он закурил. Приоткрыл окно на ладонь и выпустил дым мне в затылок.
– Гарик, в машине не курят, – сказала я.
– Да я ж в форточку, не нуди. Ты лучше скажи, кто так перестраивается? Педали-то хоть различаешь?
Нинель Аркадьевна хихикнула. Прохор кашлянул:
– Ну Гарь, ну не мешай ей.
И всё. Больше муж ничего не сказал.
А я вела машину и считала. Привычка логиста: всё переводить в цифры. Больше двухсот суббот за эти годы. Сто сорок километров туда и обратно. Бензин всегда мой. По моей рабочей таблице выходило около ста сорока пяти тысяч рублей, и никто ни разу не спросил, сколько стоит заправка.
Зачем я это терплю? Ради одной субботы в неделю?
Ответ я знала. Замуж за Прохора я вышла в сорок два, после долгих лет одна. Он не пьёт, не жадничает, чинит всё в доме и не считает мои деньги. Мне казалось, что суббота за рулём – небольшая цена за такого мужа.
Я пробовала отказаться. В семнадцатом году сказала, что не повезу. Прохор молчал две недели, а Нинель Аркадьевне в ту же субботу вызывали скорую с давлением. В двадцать втором запретила Гарику брать мою машину. Он взял через брата. Прохор тогда ещё обиделся: «Ну брат же, чего тебе жалко».
Гарик тем временем стряхнул пепел мимо окна, прямо на чехол.
– Слышь, водитель, газку добавь! – Он щёлкнул пальцами у меня перед глазами.
В эту секунду нас обгоняла фура. Я ударила по тормозам, рассада в вёдрах подпрыгнула, свекровь ойкнула. Сердце колотилось где-то в горле, руль стал скользким от пота. Пахло табаком и землёй, и этот запах вдруг стал невыносим.
Впереди показалась остановка. Я включила поворотник и остановилась у бетонного навеса.
Вышла, обошла машину и открыла заднюю дверцу со стороны Гарика.
– Кури, – сказала я. – Автобус через двадцать минут. До дачи сорок километров.
– Ты чего, мать, серьёзно? – Он смотрел на меня снизу вверх, сигарета тлела в пальцах.
– Регина, у меня рассада! – охнула свекровь.
– Рассада едет, – ответила я. – Сигарета – нет.
Прохор повернулся ко мне и открыл рот. Потом закрыл.
Гарик выругался, выкинул окурок в пыль у колеса и захлопнул дверцу. Я села за руль, вытащила ключ из замка и зачем-то сжала брелок в кулаке так, что зубцы впились в ладонь. Потом вставила ключ обратно и поехала.
Всю оставшуюся дорогу в машине стояла тишина. Играло радио, шуршали шины, свекровь обиженно сопела. Гарик смотрел в окно и молчал.
На даче все разошлись по грядкам, а я осталась у машины. Влажной салфеткой стёрла пепел с чехла. Табаком пахло всё равно, но уже слабее. Я постояла на солнце, послушала, как у соседей тарахтит культиватор, и вдруг улыбнулась. Сорок километров тишины. Впервые за все наши поездки.
Вечером, когда мы ехали домой, Прохор сказал мягко, почти между делом:
– Регин, дай мне запасной ключ от машины. Ну мало ли что. Пусть у меня будет.
Я отдала. Это было моей ошибкой.
***
Тринадцатого июня у меня была рабочая суббота. График у нас два через два, и в такие дни семья мужа на дачу не ездила. Так было всегда.
Домой я вернулась в девятом часу. Машина стояла во дворе не там, где я её оставила утром, а у самого подъезда, боком к бордюру. Я открыла дверцу – и отступила на шаг.
Из салона пахнуло коровником. Тяжело, густо, с кислинкой. На заднем сиденье бурели разводы, на коврике засохли комья, а новые светлые чехлы из экокожи были в тёмных потёках до самых подголовников. Эти чехлы я купила в мае за восемнадцать с половиной тысяч. Подарок самой себе: машине исполнилось шесть лет.
Я провела пальцем по сиденью. Липко и холодно.
Прохор ждал меня на кухне и смотрел в тарелку.
– Регин, ну ты не сердись. Мама попросила навоза для теплицы. Гарь съездил на ферму, два часа всего. Своей машины у него нет, а «Газель» хозяин на выходные запирает.
– Ты дал ему мой ключ, – сказала я.
– Ну дал. Мы же семья. Он аккуратно.
– Прохор, я прямо сейчас стояла у машины. Это «аккуратно»?
Он пожал плечами и потянулся за хлебом. Разговор, по его мнению, был закончен.
Я набрала Гарика. Он взял трубку с третьего гудка, на фоне гремела музыка.
– Мать, не кипишуй! – заорал он весело. – Восемь мешков всего, один порвался, ёлы-палы, с кем не бывает. Это ж органика! Высохнет – отряхнёшь.
И повесил трубку.
Ночью я ворочалась до двух, а в голове крутились цифры. Восемнадцать с половиной за чехлы. Химчистка салона, если повезёт, тысяч десять. Бензин туда и обратно, семьдесят километров в одну сторону. И ни одного вопроса: а можно ли?
Потом встала, взяла телефон и открыла приложение регистратора.
Салонная камера записала всё. Гарик за моим рулём лузгает семечки и сплёвывает шелуху прямо на пол. Закуривает. Потом на кочке что-то глухо хлопает сзади, он оборачивается и матерится так, что я убавила звук.
– Ёлы-палы, Регинка с меня шкуру снимет, – сказал он в пустой салон и тут же засмеялся. – Да ничего она не сделает. Прошка разрулит.
В камеру он не взглянул ни разу. Он не знал, что она там есть.
Я просидела на кухне до рассвета и решила молчать. У нас в компании водители первые месяцы тоже не замечают глазок в кабине. А потом замечают и начинают заклеивать его жвачкой. Пусть уж лучше не знает.
Наутро позвонила Нинель Аркадьевна.
– Региночка, спасибо тебе за машину! – пропела она. – Огурчики в этом году будут – ну загляденье!
Спасибо за машину, которую я не давала. Я стояла посреди кухни, прижав телефон к уху, и чувствовала, как горят щёки. Столько лет мой бензин, мои субботы, мой салон. И даже спросить меня никто не посчитал нужным.
– Нинель Аркадьевна, – сказала я, – в следующий раз звоните не мне, а на ферму. Пусть сами привозят.
И положила трубку, пока она не успела охнуть.
Прохор вышел из ванной с полотенцем на шее. Я протянула руку.
– Ключ.
– Какой ключ?
– Запасной. От моей машины.
Он посмотрел на меня, как будто я попросила его паспорт. Потом нехотя снял связку с крючка в прихожей. Я отцепила свой ключ, а связку вернула ему. Брелок я сжала в кулаке, пока несла его до сумки.
– Регин, ну ты из-за навоза?
– Из-за того, что ты даже не позвонил мне спросить.
В понедельник запасной ключ лёг в сейф у меня на работе, рядом с путевыми листами. Машину я отогнала на химчистку. Девять тысяч шестьсот рублей с озонированием. Чехлы удалось спасти, но запах ещё долго прятался в швах.
А в пятницу вечером я сказала за ужином:
– Завтра я на дачу не еду. И никого не везу.
– А как же мама? – растерялся Прохор.
– Электричка в семь сорок. Два часа с небольшим, и вы на месте. Люди так ездят.
Он хотел возразить, но я уже ушла мыть посуду.
В субботу я проснулась в девять. Сама, без будильника. Сварила кофе в турке, как люблю, и вынесла чашку на балкон. Внизу шуршали шины, пахло тополиным пухом и свежей выпечкой из пекарни на углу. Никто не хлопал дверцей, никто не щёлкал пальцами у меня перед лицом. Первая свободная суббота за одиннадцать лет. Я сидела и не могла поверить, что так можно.
Счастья хватило ровно до воскресного вечера. Телефон на столе коротко тренькнул: пришло сообщение в семейный чат.
Гарик выложил видео. Под ним уже стояло двадцать смеющихся смайликов.
***
Видео было снято ещё в мае, с крыльца свекровиной дачи. Я паркуюсь между калиткой и берёзой, сдаю назад, выворачиваю руль, снова сдаю. Три попытки, потому что у берёзы Гарик в тот день бросил тачку с перегноем. Тачки на видео не было. Зато был голос за кадром:
– Внимание, внимание! Регинка паркуется! Спасайся кто может!
Семейный чат «Кочетовы» – тридцать четыре человека. Двоюродные сёстры Прохора, их мужья, тётки из Рыбинска, крёстная, чьи-то взрослые дети. Половину из них я видела два раза в жизни, на свадьбе и на юбилее свекрови.
К вечеру под видео набралась сорок одна реакция. Смеющиеся рожицы, большие пальцы, чья-то обезьянка, закрывающая глаза.
Тётя Люда написала: «Прохор, отбери у жены права, пока не поздно)))».
Кто-то ответил: «Женщина за рулём – как обезьяна с гранатой!»
А потом пришло голосовое от Нинель Аркадьевны. Я включила его на кухне, и её жалобный голос заполнил всю комнату:
– Мы в субботу на электричке два часа десять минут тряслись. В духоте, с сумками. У меня давление подскочило. А невестка на балконе кофеёк пьёт. Вот такая у нас теперь семья.
Про кофе на балконе ей мог рассказать только Прохор.
Я сидела на табуретке и листала чат. Пальцы стали холодными, хотя на улице было под тридцать. За рулём я с двадцати двух лет. Больше тридцати лет без единой аварии. Каждый день у меня на мониторе двадцать фур, и я знаю, где каждая находится, с точностью до километра. А здесь я была «обезьяной с гранатой».
Я пролистала список тех, кто поставил реакции. Тётя Люда. Крёстная. Оксана, жена Гарика, – нет, её там не было.
И Прохор. Муж поставил смеющуюся рожицу под видео, где его брат издевается над его женой.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Взяла снова. Щёки горели так, будто я весь день простояла у мангала. Из открытой форточки тянуло жареным луком от соседей, и меня вдруг замутило от этого запаха.
Какая же я была дура! Столько лет возить людей, которые ставят под тобой обезьянок. Я открыла галерею.
Фотографии я сделала ещё в июне, в тот вечер, у подъезда. Заднее сиденье в бурых потёках. Коврик с засохшими комьями. Чек из химчистки.
Я выложила в тот же чат три фото и написала:
«Раз уж все обсуждают мою машину, добавлю. Тринадцатого июня Гарик без моего разрешения возил в ней восемь мешков навоза. Вот салон. Химчистка – девять тысяч шестьсот рублей. Гарик, номер для перевода по СБП ниже».
И номер телефона.
Отправила. Посмотрела, как появились две галочки. Как они посинели.
Чат замолчал. Ни одной рожицы. Реакции под видео так и остановились на сорока одной. Через двадцать минут тётя Люда удалила своё сообщение про права.
Позвонил Прохор. Он был в гараже у соседа, я слышала, как на заднем плане гудит компрессор.
– Регин, ты зачем это при всех?
– А он зачем при всех?
Муж помолчал. Компрессор выключился, и в трубке стало тихо.
– Ну это же шутка была, – сказал он наконец.
– Вот и у меня шутка. С чеком.
Я положила трубку и выдохнула. Плечи, которые, оказывается, весь вечер были подняты к ушам, опустились сами. На кухне тикали часы. Тарахтел холодильник. Я сидела в этой тишине и чувствовала себя так, будто сбросила с плеч мешок того самого навоза.
Через три часа телефон пискнул. «Поступил перевод: 9 600 ₽. Игорь Сергеевич К.»
И следом личное сообщение от Гарика:
«Регин, был неправ, погорячился. Мир?»
В общий чат он отправил букет. Одну картинку с розами, без слов. Я смотрела на эти розы и не верила глазам. За все годы Гарик ни разу ни за что не извинялся. Даже когда в шестнадцатом году уронил мой телефон в пруд.
Неужели дошло?
В середине июля позвонила Нинель Аркадьевна. Голос был ласковый, как будто никакого голосового про кофеёк не существовало.
– Региночка, двадцать девятого августа мне семьдесят восемь. Хочу, чтобы все собрались, шашлыки, по-людски. Гарик обещал вести себя прилично. Он и сам переживает, правда. Привезёшь нас?
Прохор стоял рядом и смотрел на меня с такой надеждой, что я не смогла отказать.
– Привезу, – сказала я.
Может, и правда что-то поменялось? Может, хватило одного раза показать зубы, и теперь всё будет иначе?
Вечером я перевела эти деньги на свой накопительный счёт и написала Гарику короткое «Мир». Мне было легко.
Я ещё не знала, чьи это были деньги.
***
Двадцать девятого августа я повесила сумку на крючок у двери веранды. Как всегда. На мне был лёгкий сарафан без карманов, а руки весь день были заняты: салаты, тарелки, шампуры. Позже я не раз вспомню эту сумку.
За длинным столом в саду собралось двенадцать человек. Соседи, крёстная, Валентина Ильинична с соседнего участка. Пахло дымом, маринованным луком и флоксами. Гарик с обеда был в ударе: сначала пиво, потом водка «за маму», потом снова пиво. Со мной он был подчёркнуто вежлив.
– Регина Батьковна, салатику? – и шутливо кланялся.
Я не пила. Я никогда там не пила: вечером мне всех везти домой.
Без двадцати семь Гарик сказал, что пойдёт прогуляется. Минут через десять со стороны ворот садового товарищества донёсся глухой удар, будто уронили шкаф. Залаяли собаки. За столом переглянулись и снова заговорили про кабачки.
Гарик вернулся пешком минут через двадцать. Красный, весёлый, в своей футболке «Лучший водитель». Встал во главе стола и щёлкнул пальцами у меня перед лицом.
– Регинка! Разбил твою машину, чини сама! – И захохотал, запрокинув голову.
Кто-то хихикнул. Крёстная уронила вилку.
– Да не кипишуй, мать, – продолжал он. – Скажешь, что ты въехала. Ты трезвая, тебе ничего не будет. А меня прав лишат, ёлы-палы, я без работы останусь.
Я посмотрела на мужа. Прохор отвёл глаза.
– Регин, ну правда, – сказал он тихо. – У него двое детей.
– Семья же, Региночка, – подхватила свекровь. – Машина – железо.
Оксана наклонилась ко мне через стол, почти шёпотом:
– Эти девять шестьсот ему Прохор перевёл. Я видела в телефоне.
Я потянулась к сумке на крючке. Ключей в ней не было. Пальцы сжались на пустоте, ногти впились в ладонь. В ушах шумело, и сквозь этот шум я слышала, как кто-то за столом неловко смеётся.
Я встала и пошла к воротам.
Машина сидела передком на бетонном блоке у въезда. Капот смят гармошкой, фара висит на проводе, под колёсами зелёная лужа. Пахло сладким, приторным антифризом. Над лужей звенели комары.
Я открыла приложение регистратора.
Салонная камера показала всё. Гарик садится за руль, озирается. Поворачивает фронтальную камеру объективом в потолок и говорит: «Чтоб не пищала». Ставит бутылку пива между сиденьями. «Пока Регинка не видит – за пивком и назад». Трогается. Через сорок секунд – рывок руля, удар, мат.
В семь десять я позвонила в сто двенадцать.
Первым к воротам прибежал Гарик.
– Ты чё, мать, ментов вызвала?!
– Вызвала, – сказала я.
Экипаж приехал через час. Пятнадцать минут девятого, уже смеркалось. Половина гостей стояла у ворот. Инспектор в светоотражающем жилете представился: старший лейтенант Зайнуллин.
– Кто управлял транспортным средством?
– Она! – Гарик ткнул в меня пальцем. – Она ехала, я рядом сидел!
Прохор смотрел себе под ноги.
– Разрешите показать запись с салонной камеры, – сказала я.
Я включила видео и развернула телефон к инспектору. В сумерках экран светился ярко, и все, кто стоял у ворот, увидели красное лицо Гарика за моим рулём. Услышали: «Пока Регинка не видит». Услышали удар.
Гарик поднял руку, чтобы щёлкнуть пальцами, и не щёлкнул.
– Пройдите освидетельствование, – сказал Зайнуллин.
– Да я после выпил! С горя!
– Выпить после аварии до проверки – та же статья, – ответил инспектор, не поднимая головы от планшета.
Прибор показал ноль семьдесят четыре. При допустимых ноль шестнадцати.
– Вы передавали ему управление? – спросил Зайнуллин меня.
– Нет. Ключи он взял из моей сумки. На записи видно.
– Давно пора было, Гарик, – на весь проезд сказала Валентина Ильинична, и никто ей не возразил.
Протокол составляли долго. Гарик сидел на бетонном блоке рядом с моей машиной и молчал. Впервые за все годы, что я его знала.
Эвакуатор я вызвала сама. Потом вызвала такси до города: три тысячи восемьсот рублей. Прохор остался на даче с матерью.
Я стояла у ворот, пока ждала машину. Стрекотали кузнечики, от дачи тянуло остывающим дымом. Я разжала кулак и посмотрела на ладонь: на ней ещё краснели следы от ногтей.
Оксана подошла сзади и накинула мне на плечи свою кофту.
– Спасибо, – сказала она. И больше ничего.
В такси я села назад. Впервые с этой дачи я ехала на заднем сиденье.
***
Мировой суд был через три недели. Гарика лишили прав на год и семь месяцев и оштрафовали на сорок пять тысяч. С «Газели» его сняли в тот же день, теперь он грузит диваны в том же мебельном магазине.
Смета ремонта вышла на двести двенадцать тысяч. Гарик написал расписку. Нинель Аркадьевна сама привезла мне шестьдесят две тысячи, сняла со своего вклада. Положила конверт на тумбочку в прихожей, ничего не сказала и уехала. Остальное Гарик возвращает по пятнадцать тысяч в месяц. Первый перевод пришёл день в день.
Прохор неделю спал на диване в зале. А потом однажды вечером сел напротив меня на кухне и сказал:
– Я бы его прикрыл. Хорошо, что ты – нет.
На дачу он теперь ездит с матерью на электричке. Машину не просит. Оксана иногда пишет мне в личные сообщения. Последнее было коротким: «Он месяц не пьёт».
В субботу утром я забрала машину из сервиса. Новый капот, новая фара, чистые светлые чехлы. Села за руль, пристегнулась. Сзади никто не хлопнул дверцей. На заднем сиденье лежала только моя сумка.
Регистратор на стекле мигнул зелёным.
– Поехали, – сказала я себе. И поехала туда, куда хотела сама.
— Ты эгоистично хранишь наследство, пока моя дочь снимает жилье! — кричала свекровь, словно деньги моей бабушки принадлежали ей