– Заказчиком кого пишем? – Лилия, банкетный менеджер ресторана «Причал», подняла глаза от договора.
– Её пишите, – Стас кивнул на меня и подмигнул девушке. – У неё и паспорт при себе, и карта толстая. А я тут для красоты, юбиляр.
Он засмеялся первым, как всегда: откинул голову и захохотал на весь пустой зал, так что обернулся бармен. Лилия вежливо улыбнулась, а я достала паспорт.
Так у нас четыре года. С того дня, как меня назначили старшей медсестрой поликлиники и Стас за семейным столом объявил, что теперь он при мне санитаром. Родня смеялась до слёз, и ему понравилось. С тех пор ни одно застолье не обходилось без номера про меня, а застолий набегало по шесть в год.
Двадцать четыре праздника я накрыла за это время. И ни на одном не просидела за столом дольше десяти минут.
До его шестидесятилетия оставался месяц. Зал на тридцать шесть мест, пять тысяч с человека, итого сто восемьдесят. Половину сейчас, вторую в день банкета, до начала обслуживания. Так было написано в пункте четвёртом, и я прочла его дважды.
Своих денег у Стаса не было. В мае он взял лодочный мотор в рассрочку, по одиннадцать семьсот в месяц на год, и до зимы, как сам говорил, ходил пустой.
– Люд, займи из своих, – попросил он ещё в июле. – С конвертов отдам. Там тысяч сто пятьдесят накидают, не меньше.
«Свои» – это сто восемьдесят шесть тысяч на Байкал. Два года я откладывала с каждой зарплаты по семь-восемь тысяч, потому что сестра Нина звала меня туда третье лето подряд.
Почему я согласилась? Такая дата бывает раз. Тридцать три года вместе, дочь, дача, которую строили вдвоём. И ещё одно, в чём неловко признаться: в ресторане мне не придётся бегать с тарелками. Я впервые сяду за стол как гость.
Лилия развернула ко мне распечатку меню. С кухни тянуло кофе и жареным луком, за стеной звенели приборы.
– Я вам предварительно собрала, – сказала она. – Три салата, две горячие закуски, судак, свинина на кости.
– Столовка, – Стас постучал брелоком по листу. – Люда, ты опять на всём экономишь. Юбилей, придёт начальство, а у нас судак.
– Судак предложил ресторан. И платишь не ты.
– Ой, началось! – он повернулся к Лилии. – Вы записывайте, записывайте. Она у меня министр финансов. Копейку из неё только под наркозом.
Лилия опустила глаза в бумаги. Я смотрела на его руку с брелоком и считала про себя, сколько из этой суммы внесёт он. Выходил ноль.
Обиднее всего было слово «экономишь». Продукты на каждый их семейный праздник покупала я, и ни разу никто не спросил, во что это обходится.
– Вы не думайте, она не жадная, – добавил Стас совсем уже весело. – Экономная. У неё в прошлом октябре юбилей был, пятьдесят пять. Так она сама себе оливье резала, два дня у плиты. Я говорю: Люда, ты именинница или повариха? А она: дома дешевле!
На самом деле «дома дешевле» сказал он. Это он год назад отговорил меня от кафе: зачем тратиться, ты же вкусно готовишь. Я тогда кормила четырнадцать человек его родни и к торту вышла в фартуке.
Щёки стали горячими, как от пара над кастрюлей. Пальцы сами нашли край меню.
Я сложила лист вдвое и провела ногтем по сгибу. Так я поступаю с графиками дежурств, когда решение принято.
– Лилия, заказчиком пишите меня, – сказала я. – Дроздова Людмила Андреевна. И меню оставьте ваше, с судаком.
– Э, а меня спросить? – Стас перестал улыбаться.
– Тебя спросят, когда платить будешь ты. Договор на мне, значит, и меню утверждаю я. И ещё, Стас. На юбилее про меня ни одной шутки. Ни про оливье, ни про министра. Это условие.
– Да я же любя! Юмор понимать надо.
– Условие, – повторила я. – Или переписываем заказчика на тебя прямо сейчас.
Он посмотрел на терминал, на Лилию, на меня. Покрутил на пальце брелок.
– Ладно, командирша. Ни слова, рот на замке.
Я навела телефон на код. Девяносто тысяч ушли за три секунды, терминал тут же пискнул и выдал чек.
Стас вышел курить на крыльцо. Я осталась за столиком одна, с договором и ещё тёплым чеком. Сердце стучало часто, но не от страха. Надо же: я поставила условие при постороннем человеке, и небо не упало.
– Людмила Андреевна, – Лилия придвинула мне мой экземпляр. – Всё, что меняет сумму, я согласую только с вами. Так положено.
Мне очень понравилось, как это прозвучало. По дороге домой Стас был тихий, сам открыл мне дверцу машины и даже спросил, какое платье я хочу на юбилей. Может, обойдётся?
Дома я убрала договор в прозрачный файл и положила в сумку, с которой хожу на работу. Старшая медсестра без бумаг как без рук: у меня всё подшито, подписано и лежит на месте.
Через две недели Лилия позвонила мне прямо в поликлинику. «Ваш супруг заходил, – сказала она. – Меню он переписал целиком. Вы в курсе?»
***
– Вместо судака осётр, – перечисляла Лилия в трубке, – плюс тарталетки с икрой и вторая мясная нарезка. Выходит на шестьсот рублей с человека дороже.
Я стояла в коридоре поликлиники, у окна между процедурным кабинетом и регистратурой. Шестьсот на тридцать шесть.
– Двадцать одна тысяча шестьсот, – сказала я.
– Да. Он просил провести без звонка: мол, жена подпишет. Но я обязана спросить вас.
– Спасибо, что спросили. Пока ничего не меняйте, я перезвоню вечером.
Это меню мы с Лилией собирали три вечера по телефону. Я считала порции на весь зал и выбирала рыбу без костей ради Ангелины Фёдоровны и её восьмидесяти двух лет. Стас вычеркнул всё за один визит.
Домой я пошла пешком, пару остановок, чтобы остыть. Почему я терплю это столько лет? Ответ у меня был, и не один. Дома Стас другой: починит кран, отвезёт мою маму на дачу, не пьёт. Номера начинаются только при зрителях. Из-за шуток не разводятся, говорила я себе. Засмеют.
И ведь я пробовала. Дважды говорила с ним всерьёз и оба раза слышала, что у меня нет чувства юмора. А однажды встала и ушла с дня рождения его матери. Потом Ангелина Фёдоровна месяц не брала трубку, родня дулась, и мириться в конце концов ходила я.
В прихожей пахло типографской краской. Откуда? Коробку с приглашениями я убрала в шкаф ещё в субботу.
Двадцать открыток на плотной бумаге, две тысячи четыреста в печатном салоне. Два вечера я подписывала их от руки для старших, кто в чатах не сидит: «Станислав и Людмила Дроздовы приглашают».
Коробка стояла на кухне возле мусорного ведра. Пустая. А открытки лежали в ведре, под картофельными очистками и кофейной гущей.
Я присела на корточки и зачем-то пересчитала их. Все двадцать, с моим почерком, с завитком на букве «Л», над которым я старалась.
– Стас!
Он вышел из комнаты с телефоном, очень довольный.
– А, нашла. Я всем в чат картинку кинул, смотри, сам сделал. Двадцать шестой год на дворе, кто сейчас бумажки рассылает?
На экране горело золотыми буквами: «Приглашаю на свой юбилей. Станислав». Под картинкой уже набралось одиннадцать ответов. Первой отметилась Ангелина Фёдоровна: «Сыночек, какой размах! Весь в отца». Обо мне там даже не вспомнили.
– Там было два имени, – сказала я.
– Вот именно. Юбиляр один, Люд. Это на свадьбу вдвоём зовут. При чём тут «и Людмила»? Люди не поймут, чей праздник.
Я поняла, что осётр тут ни при чём. Из меню вычеркнули судака, а с открытки меня.
– А кто за него платит, люди поймут?
– Ну ты опять! – он хохотнул. – Сказал же, с конвертов отдам. И про меню не дуйся. Я брату уже пообещал осетра. Говорю: стол будет царский, гуляем на мои.
На мои. Я переспросила, решив, что ослышалась.
– А что я должен говорить? – Стас пожал плечами. – Что жена оплачивает? Мне шестьдесят, Люда. Федька в прошлом году дочь замуж выдал, сам за всё платил. А я, старший брат, скажу, что гуляю на женины?
Он открыл холодильник, достал кефир и уже оттуда добавил:
– И какая тебе разница, чьё имя на картинке? Ты же на праздниках всё равно не сидишь, носишься с тарелками.
– В ресторане тарелки носят официанты. Я собиралась сидеть.
Из ведра тянуло мокрой гущей. Верхняя открытка размокла, и буквы моего имени поплыли первыми. Я смотрела на неё и не могла отвести глаз. Во рту стало кисло, будто я разжевала таблетку без воды.
Я вытерла руки, набрала Лилию и включила громкую связь. Телефон положила на стол между нами.
– Лилия, добрый вечер. Это заказчик. Меню остаётся прежним, с судаком. Доплату я не подтверждаю.
– Поняла вас, Людмила Андреевна. Фиксирую.
– Ты чего творишь? – Стас тут же шагнул к столу.
– Хочешь осетра, переведи ресторану двадцать одну тысячу шестьсот. Сегодня. Лилия примет.
– Откуда у меня? Ты же знаешь, мотор.
– Значит, судак. И запомни, Стас: гулять на мои и рассказывать, что на твои, можно. А распоряжаться моими нельзя.
– Жадина ты, Люда, – сказал он с обидой. – Перед братом меня позоришь.
– Перед братом тебя позорит рассрочка, а не я.
В трубке помолчали. Потом Лилия осторожно сказала, что ждёт решения до пятницы, и отключилась.
Стас ушёл в гараж, грохнув дверью. Я постояла над ведром, потом достала одну открытку, с самого края, сухую. Сложила вдвое, провела ногтем по сгибу и убрала в сумку, к договору. Зачем? Наверное, чтобы помнить, как это должно было выглядеть.
А может, зря я при чужом человеке? Но Лилия была единственной, кто за эти две недели спросил моё мнение.
Вечером пришло сообщение от неё: «Меню оставила ваше. Рассадку и музыку может присылать любой из семьи, а всё, что касается суммы, только вы». Я перечитала дважды и впервые за день улыбнулась. Хоть кто-то в этой истории помнил, кто здесь заказчик.
А в воскресенье свекровь собирала всех на обед, девять человек за одним столом. И Стас с утра ходил по квартире весёлый, а это всегда был плохой знак.
***
У Ангелины Фёдоровны пахло пирогами с капустой. Духовка работала с утра, окна запотели, и вся родня сидела за раздвинутым столом плечом к плечу.
Я принесла два салата и холодец. Села с краю, у двери на кухню: оттуда ближе вставать.
– Майя-то приедет? – спросила свекровь.
Я объяснила, что нет: у дочери в Тюмени четырёхмесячный сын, не до перелётов.
– Ну что, родня, в субботу гуляем! – Стас поднял рюмку и подмигнул брату. – Ресторан на набережной, зал отдельный. Я угощаю, с вас только хорошее настроение.
– Вот это по-нашему, – Ангелина Фёдоровна погладила его по рукаву. – Щедрый, весь в отца. Не то что некоторые, копеечку к копеечке.
Некоторые сидели у двери и молчали. Я могла бы поправить его одной фразой. Но про деньги решила не говорить: пусть гуляет на мои и рассказывает, что на свои, я ведь сама это разрешила?
За две недели я слышала «гуляем на мои» уже в третий раз: соседу по гаражу, куму по телефону и вот теперь всей родне разом.
– Осетра хотел заказать, – продолжал Стас. – Не дала! Министр финансов постановил: судак полезнее.
Засмеялись все: Фёдор, его жена, племянник с подругой, тётка с мужем. Смех был дружный, сытый, под звон вилок.
На самом деле осетра я не запрещала. Я запретила тратить мои деньги без спроса.
– А платье она себе взяла, – Стас уже разогнался, – за одиннадцать четыреста. Я гляжу и думаю: чехол на диван привезли? Нет, говорит, это мне на юбилей.
Второй номер за двадцать минут. Платье висело дома на дверце шкафа, тёмно-синее, первое за много лет купленное не на распродаже.
– Она у нас по хозяйству, – пояснила Ангелина Фёдоровна подруге племянника, новенькой за столом. – Гости сидят, Люда подаёт. Так заведено. Стасик, а про оливье расскажи! Как она сама себе на пятьдесят пять стол резала.
И он рассказал. С паузами, моим голосом, с «дома дешевле». Девять человек за столом, восемь смеются. Я смотрела в тарелку, где мелко трясся холодец: это под скатертью ходило моё колено.
Третий номер. Про оливье я слушала в пятый раз, и с каждым разом в рассказе прибавлялось подробностей, которых не было.
– Людочка, – Ангелина Фёдоровна протянула мне через стол стопку грязных тарелок. – Собери-ка и чайник поставь. Ты ж всё равно не сидишь.
Стопка была тяжёлая и скользкая, сверху чья-то вилка в майонезе. Жирный край лёг мне в ладонь. Все ждали, что я встану. Я вставала на этом месте четыре года подряд.
Какая же я удобная! Сама сажусь у двери, сама вскакиваю, сама мою.
Я поставила тарелки обратно на стол. Перед Стасом.
– Сижу, Ангелина Фёдоровна. Сегодня я сижу.
Вилки перестали звенеть. Стало слышно, как на кухне капает кран, который Стас обещал матери починить ещё в июле.
– Стас, в августе я поставила условие: на юбилее про меня ни одной шутки. Ты согласился. Сегодня, считай, была репетиция, и за один обед вышло три номера. Поэтому говорю при всех, чтобы потом никто не удивлялся. Если в субботу прозвучит хоть одна шутка обо мне, я встану и уйду. Сразу. Это не обида, это предупреждение.
– Ишь, какие мы нежные стали, – сказала свекровь в тишину.
– Да шучу я, шучу! – Стас тут же оглянулся на брата, ища улыбку. – Юмор понимать надо.
Фёдор не улыбнулся. Он разглядывал скатерть. Брелок завертелся у Стаса на пальце.
– А я не шучу, – ответила я и положила себе пирога.
Чай я допила за столом, до последнего глотка. Посуду в тот день собирала жена Фёдора. Пирог оказался с пересоленной капустой, а я ела его с таким удовольствием, какого давно не помнила. Оказывается, сидеть очень легко: надо только не вставать.
Ангелина Фёдоровна поглядывала на меня так, будто я заняла её место.
В машине Стас молчал до самого моста. Потом заглушил мотор у подъезда и не вышел.
– Перегнул я, Люд. Занесло. Мать подначивает, а я и рад стараться.
Я ждала привычного «но». Его не было.
– В субботу ни слова, обещаю. Посажу тебя по правую руку. Первый тост будет за тебя. А конверты вечером при тебе вскрою и отдам всё, что занял.
– А «я угощаю»? – спросила я.
– Ну не могу я при Федьке сказать, что платит жена. Не могу, и всё. Но долг верну до копейки, слово даю.
Он даже придержал мне дверь подъезда, чего не делал с весны. Дома я отпарила платье и повесила на видное место. Неужели всё-таки услышал? Мне очень хотелось в это верить, и я поверила.
Правильно ли я сделала, что сказала при всех? Щёки ещё горели. Но сказанного было не вернуть, и жалеть почему-то не хотелось.
Рассадку он обещал показать в понедельник. Потом во вторник. А в среду сообщил, что уже отправил список Лилии сам. «Сюрприз будет, мать. Не лезь». До субботы оставалось три дня.
***
В субботу к половине пятого фойе «Причала» гудело. Пахло лилиями из чужих букетов и речной водой с набережной. Тридцать пять гостей с конвертами и цветами, Стас в новом костюме, то и дело подтягивающий узел галстука.
Платье сидело очень хорошо. Я поняла, что жду первого тоста: Стас обещал начать с меня. В сумке лежал договор, а на карте ждала вторая половина. Внести её я должна была до пяти.
У дверей банкетного зала девушка сверяла фамилии со списком и называла номер стола.
– Дроздова Людмила Андреевна, – сказала я.
Она провела ручкой по листу сверху вниз. Потом снизу вверх.
– Простите, вас в списке нет. Вы с кем?
Рядом на подставке стоял план рассадки. Я нашла главный стол: в центре Стас, справа Ангелина Фёдоровна, слева его директор с супругой. Карточки были расписаны по всему залу. Моего имени не было ни на одной.
– Стас, – позвала я тихо. – Где моё место?
Он обернулся, глянул в список и захохотал, запрокинув голову. Замолчало всё фойе.
– Тебя в списке гостей нет! – он подмигнул директору. – Слушай, а банкет точно оплачен? А то сейчас и нас не пустят!
Смеялась свекровь, смеялась тётка, вежливо улыбался директор. Фёдор отвернулся к окну.
– Да она у нас не гость, она по хозяйству, – тут же подхватила Ангелина Фёдоровна, и смех пошёл по второму кругу.
– Директор с женой только в четверг согласились, – объяснил Стас, утирая глаза. – А зал не резиновый. Ну я и подвинул, ты же всё равно не сидишь. Иди доплати, кассир, а стульчик тебе с торца приставят.
Стульчик с торца. На празднике, за который я отдала свой Байкал. Спина под новым платьем стала холодной, а ладони, наоборот, сухими и горячими. Я поправила ремешок часов: без двадцати пять.
Что у меня было? Договор на моё имя и пункт четвёртый, который я знала наизусть. Предупреждение, сказанное при всей родне. И двадцать минут до начала обслуживания.
Я могла уйти молча. Но тогда мой Байкал остался бы в этом зале.
Стойка Лилии была в пяти шагах. Я дошла до неё, достала договор и положила рядом сухую открытку с двумя именами.
– Лилия, я заказчик. Остаток я должна внести сейчас. Я его не вношу. От договора отказываюсь и прошу вернуть предоплату. Заявление напишу здесь.
Лилия посмотрела на открытку, потом на план рассадки. Мне показалось, она всё поняла быстрее, чем родня.
– По закону вы вправе отказаться в любой момент, – сказала она негромко. – Но продукты закуплены, и фактические расходы ресторан удержит. Вернуть всё смогу в одном случае: если банкет целиком оплатит другой человек.
– Другой человек стоит у дверей.
Стас уже шёл к нам, и улыбка держалась у него только на одной половине лица.
– Люда, кончай цирк. Люди смотрят.
– Я предупреждала в воскресенье. Одна шутка, и я ухожу. Ухожу со своими деньгами.
– Станислав Прохорович, – Лилия развернула к нему договор. – Вас в договоре нет. Заказчик отказался. Зал я открою, когда банкет будет оплачен. Сто восемьдесят тысяч.
– Она же внесла половину!
– Её половина возвращается ей.
Он дёрнул узел галстука и достал карту. Терминал подумал и пискнул иначе, чем в августе: недостаточно средств. Двадцать три тысячи прошли со второй попытки.
– Люд, ну прости, занесло, – сказал он тихо, чтобы не слышали у дверей. – Сядешь рядом, я маму подвину.
– Поздно, Стас. Про правую руку ты уже обещал.
– Людмила, ты что устроила? – свекровь подошла вплотную. – Сыну шестьдесят!
– Ангелина Фёдоровна, гость за банкет не платит. А я, как выяснилось, даже не гость.
– Так это же она платила? – спросил кто-то сзади на всё фойе.
Лилия тут же позвонила управляющему и кивнула мне: как только вся сумма будет в кассе, возврат уйдёт тем же способом, каким пришла оплата.
Час тянется долго, когда на тебя смотрит полное фойе. Я написала заявление и села на банкетку у окна. От лилий стало душно. Кто-то шуршал целлофаном, из банкетного зала пахло горячим хлебом и запечённым мясом.
Стас собирал конверты, не дожидаясь тостов, вскрывал их у стойки и складывал купюры стопкой, а Лилия пересчитывала. Сто двенадцать тысяч. Гости стояли у закрытых дверей с букетами, четверо ушли. Свой конверт Ангелина Фёдоровна отдала последней и долго не разжимала пальцы.
Супруга директора подошла к Лилии и спросила, нельзя ли приставить к главному столу ещё один стул. Я покачала головой: не нужно.
Недостающие сорок пять приложил своей картой Фёдор. Потом Стас расписался в новом договоре, уже как заказчик.
– Сам себя посадил, Стасик, – сказал Фёдор брату и подошёл ко мне. – Люда, прости. Я ведь тоже смеялся.
Без двадцати шесть телефон дрогнул в руке: «Возврат. Девяносто тысяч рублей». Прошёл ровно час.
Лилия отдала мне чек и сказала, что малый зал у них свободен почти всегда. Двери наконец открыли. Я вызвала такси и вышла на набережную не оглядываясь.
***
Банкет начался почти в шесть. Жена Фёдора потом рассказывала: тосты говорили вполголоса, директор уехал после горячего, а про конверты шутили весь вечер, только уже не Стас. Гости, по словам Фёдора, поужинали за свой счёт.
Стас пришёл домой за полночь, тихий и трезвый. Брату сорок пять тысяч отдавал с двух зарплат. Ангелина Фёдоровна две недели не брала трубку, а потом позвонила сама, спросила рецепт холодца и ни разу не назвала меня нежной.
Бюджет у нас теперь раздельный: праздники своей родни муж оплачивает сам. Шутить при людях он пробовал один раз, у матери, начал про «министра финансов» и сам осёкся. Того хохота с запрокинутой головой я больше не слышала. Может, он что-то понял, а может, помнит фойе с закрытыми дверями. Мне хватает и второго.
Мои деньги вернулись на счёт все до рубля. А я перестала садиться с краю, у двери. На воскресных обедах посуду теперь собирают по очереди, и моя очередь третья.
Через три недели мне исполнилось пятьдесят шесть. В «Причал» я пришла одна.
– Заказчиком кого пишем? – улыбнулась Лилия.
– Меня. Малый зал, восемь человек.
Список гостей я написала сама, на обороте той самой открытки. Сложила вдвое, провела ногтем по сгибу. Первой строкой там стояло: «Людмила».
Стаса я вписала восьмым. Он всё-таки пришёл с цветами, сел на место со своей карточкой и сказал тост в три слова: «За мою жену». Весь вечер я просидела за столом, от первой закуски до торта. Билеты на Байкал мы с Ниной взяли на июнь.
– 15 лет в мусорку, вали! – предал отец. Оставшись ни с чем, я сняла зал напротив, и теперь их семья банкроты.